— Так и есть, — соглашается Горохов. — Я из Трибунала.

— Так Трибунал вроде здесь, в Соликамске. Там, в Серове, тебя искали бандиты, убить хотели, потому что ты из Трибунала, а тут-то тебя кто ищет? Ты же здесь власть. Да?

И тут старший уполномоченный Трибунала сразу и не нашёлся, что ответить своему проводнику; он полез в карман, достал пачку сигарет и вытащил из неё жёлтую от воды, но уже высохшую сигарету.

— Понимаешь, Миша, тут всё непросто.

Горохов закуривает. И думает, что ему самому слышать подобное неприятно.

«Непросто… Говорю с ним, точно с ребёнком, а на самом деле всё тут просто… Просто… Просто в Трибунале завелись уроды… Пролезли, словно клещи в спящего, углубились в ткани, закогтились и жрут тело изнутри!».

— Воры в Трибунале завелись, Миша, — говорит уполномоченный, чувствуя, что говорить это ему противно. Словно он сам к этому причастен. — Гниды, что из закона кормушку себе сделали.

— Ах вон оно как… — Шубу-Ухай думает и потом говорит: — У нас в Серове власти — люди нехорошие. Бандиты бывшие. И когда они стали говорить по радио, что к нам приехал какой-то убийца, чтобы кого-то убить, так я сразу смекнул, что одни бандиты другим убийцу прислали. Делят что-то.

— Миша, я никого убивать не собирался, — объясняет Горохов. Он делает это тихо, чтобы, не дай Бог, кто не услышал. — Я ехал просто поглядеть, что в городе у вас творится, мой начальник меня туда направил. У меня на ликвидацию и ордера не было. Но кое-кто из наших вашим о моём приезде сообщил, — сказав это, он тут жалеет об этом. По сути, теперь и Шубу-Ухай втянут в это дело, теперь и он знает слишком много. Впрочем, проводник был уже с ним повязан только тем, что взялся ему помогать.

— О… — охотник, видно, удивлён. Но больше ничего не говорит.

«И слава Богу».

Они выпивают ещё по рюмке, после чего у проводника созревает следующий вопрос:

— Слушай, Андрей, а они… ну, эти… что за нами по горам бегали… Они ведь, может, и не успокоятся… пока тебя не найдут.

«А вот это уже вопрос по существу».

Он и самому Горохову покоя не давал. И ответ у него был на это всего один:

— Я сделаю доклад руководству Трибунала. По телефону и по телеграфу я ничего доложить не мог, поэтому мне и нужно было попасть сюда живым.

— Думаешь, твои старшие… они, как узнают про всё… они во всём разберутся? — спросил Миша.

— Конечно, — уверенно отвечал уполномоченный.

Он знал, о чём говорил, Андрей Николаевич уж в ком в ком, а в своём начальнике, в комиссаре Бушмелёве, был уверен больше, чем в самом себе. Да и Первый был настоящим человеком, этакой холодной глыбой закона в океане раскалённого песка беззакония.

«Они точно свернут шею ублюдку».

Горохов не сомневался, что Поживанову придётся тяжко, очень тяжко, как только дело дойдёт до разбирательства. Он был уверен, что начальник Отдела Дознаний имел тесные связи с бандитами из Серова. Связи финансовые. И уполномоченный готов был дать показания на слушаниях. Андрей Николаевич уже выстраивал у себя в голове блок за блоком все факты, связывая их в общую картину. Конечно, дело это было непростое, и, возможно, пришлось бы устроить целую войсковую операцию, чтобы обеспечить безопасность комиссии, которой придётся работать в Серове. Тем не менее, в необходимости расследования Горохов был уверен. Трибунал нужно было очистить от таких людей, как Поживанов.

«Ещё нужно будет людишек из его отдела проверить, там, судя по всему, тоже есть замазанные. А уж потом дойдёт дело и до Юры Сыры и его банды из Серова. Буду просить, чтобы ордера на них мне передали. И казнить их нужно будет показательно, чтобы все видели, что бывает с теми, кто устраивает охоту на уполномоченных Трибунала».

Пока он всё это обдумывал, Миша попросил у него сигарету, и теперь они курили вместе. Потом выпили ещё. Андрей Николаевич заметил, что Шубу-Ухай ведёт себя немножко не так, как обычно, мнётся как-то, рюмку по столу переставляет туда-сюда. Его что-то волновало, и Горохов решил выяснить, что:

— Ну говори уже, чего ты…

— Андрей… это… — Миша так и играет с рюмкой, пока уполномоченный не забирает её у него и не ставит чуть дальше от руки охотника.

— Ну что?

— Видишь, как тебя ищут… — начинает охотник издалека.

— Вижу, и что? — отвечает Андрей Николаевич.

— А если мы сходим за веществом и отнесём его Церен, то ты можешь спрятаться у неё.

— Спрятаться? — усмехается Горохов.

— Да, — словно не замечая его усмешки, продолжает Миша. — У неё много разных тайных мест в барханах. Тебя никто там не найдёт. А если захочешь, я отведу тебя на север… Без денег отведу… Ну, то есть… Деньги будут нужны, но другим… Я себе денег не возьму. Отведу и тебя, и женщину твою…

«И женщину мою… Знать бы ещё, как она!».

А Миша продолжал:

— Ты же хочешь на север, чтобы тебя вылечили там от грибка? Так я отведу тебя туда. Мы пройдём через горы… Я тут подумал малость, мы пройдём… Нужно только винтовки купить, на случай если шестиногов встретим.

Охотник не очень-то умел убеждать. Да, по горам он ходил отлично, таскал на себе большую тяжесть, пил мало воды и дроф готовил прекрасно, но вот убеждать он не умел. Говорил он, как ребёнок, что пытается убедить взрослого, приводил доводы с детской наивностью, многого не зная и многое из сказанного им самим не понимая. И в это мгновение уполномоченный вдруг понял, что Миша ему больше ничем помочь не сможет; в той серьёзной игре, которая намечалась, Шубу-Ухай не усиливал его, а ослаблял. Именно ослаблял. Случись что, этот стареющий, добрый человек будет только мишенью, мишенью, которую Горохову придётся прикрывать. А ещё уполномоченный заметил, что Миша не умеет пить, он быстро пьянел.

— Миша, я же сказал тебе: я подумаю, — произнёс Горохов; он не хотел говорить охотнику, что в первую очередь хочет заняться делами Трибунала и в данный момент думает, как встретиться со своим начальником, комиссаром Бушмелёвым. А уж потом, когда будет время, возможно… Возможно, и решится поискать реликт для Люсички. Да и скорее не для неё, а для себя. Андрей Николаевич не собирался болеть до скончания своих дней. Он уже всерьёз подумывал о смене тела.

Корпуса. Как это называл человек с прозрачной кожей.

— Ещё подумаешь? Ага… Ладно… Я понял, — согласился Миша и спросил: — А сейчас что