— Птичка… — мужчина замер, принимая ее в себя, склонился к моей шее. Но спустя мгновение продолжил наш танец.

Нам было хорошо… И это отрицать было невозможно.

А утром была тренировка. Дамиан учил меня управляться с кинжалом — коротким, лёгким, с рукоятью из чёрного дерева, которая идеально ложилась в ладонь. Он показывал, как правильно держать оружие, как двигаться, как бить, чтобы не дать противнику ни единого шанса. Его руки направляли мои, его голос звучал низко и спокойно, объясняя каждое движение. Но закончилась она на полу моими стонами и наслаждением, когда тренировка плавно перетекла в то, что уже стало нашей привычкой. 

А после было совместное купание в источнике. Горячая вода, пар, поднимающийся над поверхностью, его руки, скользящие по моей спине, его губы, касающиеся моей шеи, мои пальцы, запутавшиеся в его влажных волосах. Мы сидели в воде, прижавшись друг к другу, и я чувствовала, как его дыхание смешивается с моим, как наше тепло сливается в одно. Это было так непривычно — быть с кем-то так близко, так открыто, так безоглядно. Но я уже привыкла к мужу и позволяла себе многое, на что раньше никогда бы не решилась. Слишком откровенно. Слишком доверчиво. Слишком… по-настоящему. С Филиппом я была сдержанной, тихой, почти незаметной. А здесь я таяла, отдавалась, не боялась показать себя настоящей.

У нас словно был медовый месяц. Мы не думали о проблемах, о Филиппе, о Совете, о грозящей опасности. Мы просто были вместе, растворялись друг в друге, наслаждались этим странным, хрупким счастьем, которое могло рухнуть в любой момент. 

Но проблемы стояли за порогом, ждали своего часа.  

Дамиан что-то магичил по ночам. Он приходил ко мне опустошённым. Он куда-то девал свою магию. На мои вопросы он уклончиво переключался на близость, не давая мне возможности расспрашивать. Я сначала не давила, решила ему довериться. Он привык бороться один, привык нести свою ношу без чужой помощи. Я думала, что если он захочет, то расскажет сам. Когда будет готов. Когда посчитает нужным.

Но оказалось, что зря…

На третий день он заговорил. И лучше бы он этого не делал.

— Нужно поговорить, — сказал Дамиан после ужина и пригласил за собой в гостиную.

— О нашем плане?

— Да, — он остановился у камина, заложил руки за спину и уставился на пламя. 

— Что такое?

Он развернулся, подошел ко мне. Мы стояли друг напротив друга, смотря в глаза. Сердце ухнуло от плохого предчувствия.

— Я забрал ваш дар, — выдал резко, как прыгнул с обрыва. А я замерла, не понимая о чем он говорит. Глупая улыбка наползла на лицо. Наверное, это была защитная реакция. Как у ребёнка, который не хочет верить, что его игрушку сломали.

— Мой дар? — переспросила.

У меня был только один дар, который открылся мне после смерти. Дар перемещения во времени. Тот, что был моей единственной надеждой, если что-то пойдёт не так. Моей страховкой. Моим последним шансом.

Но разве его можно забрать?! Он же родовой. Он в крови. Он — часть меня.

— Это невозможно…

— Он теперь мой. И я собираюсь прыгнуть в прошлое сегодня ночью.

— Нет… подождите… Вы… Вы…

У меня даже слова пропали. Только что мне сказали, что моя возможность выбора отнята.  

Получается, все это время у него был план. И он просто чего-то ждал… Использовал меня для постельных утех, для тепла, для того, чтобы скрасить ожидание.  

— Ненавижу тебя! 

Слова вырвались из груди вместе с хриплым, надорванным выдохом. Горечь подступала к горлу, сдавливала его так, что невозможно было дышать. Я сдерживала подкатывающие к глазам слезы из последних сил. Я не заплачу. Не перед ним. Не сегодня. Больше ни из-за одного мужчины. Клянусь своей разбитой жизнью — больше никогда!

Алый закат заглядывал в комнату через высокие стрельчатые окна, окрашивая всё в цвет крови — стены, пол, его лицо. Свет умирающего дня разлился по кабинету тягучим багрянцем, будто сама природа готовилась к тому, что должно было случиться.

Сегодня прольётся чья-то кровь. Его кровь… раз собрался применить дар.

Тени удлинялись, сползали по углам, прятались под мебелью, за шторами, в складках тяжелого бархата. Воздух стал плотным, вязким, его парфюм чувствовался еще отчётливее, проникал в мои легкие, заставляя тело дрожать.

— В этот раз ты не сможешь ничего изменить, — его голос звучал ровно и спокойно, — Это сделаю я.

Черные глаза смотрели пристально, прожигали насквозь, добирались до самого дна, где ещё теплились осколки моей души. Темный, злой блеск рождался где-то в глубине этих глаз и утягивал в омут. Медленно и неотвратимо.

Как я могла поверить? Снова. Ещё раз обмануться после всего, что было…

А теперь я стою здесь и снова смотрю в глаза тому, кому доверилась. Тому, кто обещал защиту.

— Ты хуже, чем он.

Он не отвел взгляда. Не сказал ни единого слова, чтобы оправдаться или объясниться. Он стоял напротив — высокий, надменный, неуязвимый в своей черной рубашке, с этими вечными тенями под глазами, а на его губах застыло выражение, которое я так хорошо изучила за это время вместе — полуусмешка, полупрезрение, смесь усталости и превосходства.

— Я с самого начала предупреждал тебя об этом.

Без тени сожаления ухмыльнулся, разбивая вдребезги мое глупое сердце.

Как я могла быть такой дурой? Как могла принять цинизм за честность, холодность за сдержанность, равнодушие за внутреннюю боль? Подпустила его близко, позволила ему… Я же не хотела привязываться, он приходил каждую ночь, каждую тренировку целовал меня, делал своей…

Я бы многое отдала, чтобы вернуться и не обращаться к нему за помощью.

Как я не заметила, что дара больше нет? Он постоянно отвлекал меня. Я думала, что усвоила ошибки, что стала разумней, что той наивной девушки больше нет.

Но вот я снова на пепелище. Я дотронулась груди.

Да, дара больше нет. Я чувствовала пустоту внутри. Там, где раньше пульсировало время, где бился тот самый странный ритм, который позволял мне возвращаться, переигрывать, выживать, теперь была тишина.

Я пуста. Это последний раз, и каждая минута может оказаться последней.

— Все ради мести?

—