высматривая сочные ягоды под листиками. Заприметила впереди полянку, где земляника особенно крупная росла, и направилась туда. А дальше еще чутка в лес углубилась и еще…

Пока не забрела ли едва ль не в бурелом. Тут уж в себя пришла, но показалось мне, что вон там, промеж деревьев, еще одно солнечная прогалинка. Решила, ну, эта точно на сегодня последняя станет. Двинулась к ней, кусты раздвинула и тут же застыла на месте, ослепленная солнцем. А когда глаза привыкли к яркому свету, то увидела на дальней стороне поляны человека.

Это был молодец удалой, ко мне спиной стоящий. Статный, рубаха скинута на соседнее деревце. Плечи широкие с загорелой кожей. Руки сильные, жилистые. В темных штанах, заправленных в сапоги. Волосы коротко стрижены, черные, блестящие на солнце. В руке его что-то сверкнуло — стальное лезвие шпаги, которая описывала в воздухе замысловатые фигуры.

Он двигался плавно, словно в танце, делая выпады и отскакивая назад. Время от времени колол невидимого противника, и тогда шпага со свистом рассекала воздух. Зрелище завораживало — столько силы и грации было в его движениях.

Я застыла, не смея пошевелиться, боясь спугнуть эту картину. Кто это? Явно не крестьянин — те шпагами не владеют. Дворянин? Но кто из местных дворян стал бы упражняться с оружием в лесу в воскресный день?

Словно почувствовав мой взгляд, молодец вдруг замер. Плечи его напряглись, он медленно опустил шпагу и начал оборачиваться.

Я хотела отступить назад, в кусты, но не успела. Он развернулся полностью, и я увидела его лицо, освещенное солнцем. Тонкие черты, прямой нос, темные брови... и карие глаза, которые смотрели прямо на меня.

Сердце мое пропустило удар. Это был Александр Николаевич. Барин собственной персоной. И я, бессовестно краснея щеками, глядела на него во все глаза.

Он вскинул брови, явно чуть насмешливо. Улыбка изогнула его губы, придавая еще больше мальчишеского вида. Хулиганского такого. Словно и не барин передо мной вовсе, а рубаха-парень, первый на деревне. Волосы его растрепанные, челка эта на лицо упавшая. Капельки пота блестели на висках и на шее. Будто росинки на утренних травах. Глаза хитринками блестят, на меня смотрят с нескрываемым интересом и легкой насмешкой.

Я ж невольно взглядом-то по груди широкой, по подтянутым мышцам прошлась. Не такой уж и хлипкий барин оказался. По нему сразу видно — физической нагрузки он не чурается, не из тех дворян изнеженных, что только и делают, что в креслах сидят. Кожа загорелая, даже с расстояния видно, как перекатываются мускулы под ней. Видать, не первый раз вот так под открытым небом тренировки свои устраивает.

Да что ж я такое замечаю?! Встрепенулась и опосля того только сообразила отвернуться.

Да видать с такой силой разворот выполнила, что коса, и без того из-под платка уже торчавшая, вовсе вся распростерлась, за кусты уцепилась и с такой силой меня назад дернула, что я аж вскрикнула. Будто сам лес меня удержать решил, не дать сбежать от барского ока.

Дернулась еще разок, не поняв сразу, что именно меня держит, но только крепче увязла. Чувствительно так, аж до слез защипало. Туесок еще тяжелый, едва не выронила. И такой стыд нашел! Ушмыгнуть бы, вид сделать, что ничего не было, ничего не видела, а теперь?

Обернуться страшно! Стою, как в западню угодила. На спине между лопаток будто глаза барина чувствую, что взором карающим за дела неподобающие меня пронзают.

— Дарья, погоди! — Судя по шороху трав он спешил ко мне через полянку. — Да не трепыхайся ты! Только хуже запутаешь!

Я себя ощущала мушкой, что распяли на паутине. И пауком почему-то был Александр Николаевич.

И в самом деле, ну чего я так взволновалась? Я же ведь не специально к нему подкралась. Вот и земляника при мне имеется, доказательство, стало быть! Что ему вообще фехтованием своим в усадьбе не занимается? Небось целая зала для того приспособлена.

Он уж совсем близко был, но я в ту сторону глядеть не решалась. Оделся бы хоть, в самом деле. А то по плечу, в поле зрения мелькнувшему, стало понятно, что никакой рубахи на нем так и не появилось. Только тень его на траве длинная чернела рядом с моей.

— Погоди, сейчас освобожу, — сообщил мне барин, принимаясь распутывать мои намотанные на куст волосы. — Да, знатно ты их умудрилась вплести… вот оно что, шиповник тут. Вечно эти колючки цепляются за все подряд.

А я стою, как остолбенела. Извиниться? Оправдаться? Молчать? Что делать-то?

— А вы чего полуголый в лесу делаете? — сказала и язык прикусила. Ну чего мелю, а? — То есть…

Но барин мне исправиться не дал. Расхохотался. Не зло, правда, тепло так, снисходительно. Смех его глубокий, раскатистый по лесу прошелся.

— Забавная ты, Дарья. Мельницу чинить не боишься, а тела мужского напугалась. Вроде не девица.

Ой барин, не в бровь, а в глаз бьешь!

Я глаза зажмурила, зубы стиснула. Мозги бы еще на место поставить! В висках пульс частит, в горле пересохло, будто песком набили. Голову еще ниже опустила, чтоб не видел лица моего пунцового.

— Простите, — прошептала сдавленно. А сама думаю — говорит как с равной, не как барин с крепостной. Вот и сейчас пальцы его деликатно мою косу распутывают, даже не дернут лишний раз. Сколько ж благородства в этом человеке? Другой бы барин и глядеть не стал, а то и вовсе прогнал бы с позором и плетью поддал.

— Готово, — едва моя коса на свободе оказалась, я уже хотела прочь податься, но остановила себя. Не по-людски как-то. Да и не удобно перед барином.

Повернулась к нему, голову все ж подняла, хоть и стоило это усилий немалых. И вот теперь, на близком расстоянии, рассмотрела его как следует. И правда, хорош собой, не отнять. Глаза карие, глубокие, с золотистыми искорками. Скулы высокие, четкие. Подбородок твердый, упрямый, но без надменности. Гордость есть, но не спесь. В уголках губ улыбка притаилась — над моим смущением потешается, небось.

— Простите за дерзость, Александр Николаевич, — говорю, а сама в глаза его улыбающиеся смотрю. Тут бы взгляд опустить, но я уж не знала, что из всего этого приличнее будет. — Признаю, растерялась. Землянику собирала, увидала прогалину, решила пройтись…

— Не оправдывайся, — он усмехнулся, головой качнул и в ответ улыбнулся. — лес, он для всех. Хотя, признаться, я никак не ждал, что мое уединение и