глаза. Но вовсе не они стали причиной пробуждения, а очередной беспокойный сон, который мучил меня всю ночь, но почему-то не позволял пробудиться. Я без конца просматривала вчерашнюю сцену в ускоренной перемотке и замедленной съёмке. Дорисовывала хороший конец и плохой.

И сейчас, тупо глядя в потолок, я всё ещё не могу прийти в себя.

Быстро встаю, привожу себя в порядок. Анюта наверняка уже проснулась, странно лишь то, что меня она не разбудила.

По коридору шагаю быстро, но задерживаюсь у комнаты Эллы. Дверь открыта нараспашку, шторы плотно задёрнуты, сама Элла лежит с полотенцем на лбу. Бледная, какая-то полумёртвая. Губы сухие, под глазами тени. За ночь из неё словно выкачали всю кровь и… я бы сказала, и душу, но сомневаюсь, что она вообще есть у Эллы. Она сейчас не похожа на ту женщину, которая с ледяной точностью умеет выбивать почву из-под ног. Тихая, слабая. Почти сломанная.

Но жалости во мне почему-то не поднимается.

Делаю шаг дальше по коридору, но Элла вдруг распахивает глаза.

— Вера… — неприятным скрежетом царапает меня голос.

Торможу.

Её мрачный взгляд отчаянно цепляется за мой силуэт.

— Вы что-то хотели?

— Подойди ближе.

Мнусь в нерешительности. Порог её комнаты кажется мне порталом в тёмный, страшный мир. Иррациональный страх овладевает телом, и мне грезится, что если я войду туда, то никогда уже не найду путь обратно.

— Прошу…

Что-то в надломленном голосе Эллы заставляет меня поддаться. Права мама, я слишком добра даже к тем, кто этого не заслуживает.

На тумбочке у постели Эллы разбросаны пузырьки и баночки с какими-то препаратами. Вскрытые, опустошённые блистеры валяются на полу. И воздух в комнате пропитан специфическим, больничным запахом лекарств.

— Вам плохо, Элла Борисовна? Может, вызвать врача?

Элла едва заметно качает головой.

— Нет. Не надо. Мне уже лучше.

Ложь. Это даже звучит неправдоподобно. Но я стараюсь убедить себя в том, что проблемы Эллы — не мои проблемы.

Она смотрит на меня не моргая. В этом взгляде нет привычной враждебности, лишь какая-то тяжёлая недосказанность. Она словно хочет что-то сказать и не знает, с какого конца к этому подступиться.

— Ты мне не веришь, — шепчет она наконец.

Молчу.

— И правильно делаешь, — губы её трогает слабая, почти болезненная усмешка. — Я бы на твоём месте тоже не верила.

— Что вы хотите сказать?

— Только одно... Будь осторожна с Андреем.

По спине расползается неприятный холодок.

— Что это значит?

— В этом доме всё не то, чем кажется. И он... не тот, кем хочет казаться.

— Если вы опять пытаетесь мной манипулировать…

— Нет, — перебивает Элла неожиданно быстро, и в голосе у неё впервые проскальзывает не слабость, а какое-то отчаяние. — Нет, Вера. Я не пытаюсь. Я... лишь говорю тебе то, что в своё время никто не сказал мне. А теперь уже поздно. Для меня поздно, но ты… Ты ещё можешь избежать этого.

Её затуманенный взгляд мельком пробегается по пузырькам на тумбочке. Тонкие дрожащие пальцы стягивают влажное полотенце со лба ниже, на глаза, словно Элле невыносимо смотреть на мир вокруг себя. Или на то, во что этот мир превратился.

— Вы хотите сказать, что Андрей сделал вас такой?

— В этом доме всё не то, чем кажется.

Тишина после её слов становится какой-то вязкой. В этой тишине слишком легко додумать нечто страшное.

Резко разворачиваюсь на пятках, выбегаю из комнаты. С лестницы спускаюсь торопливо, перескакивая через ступеньку. Кажется, если я замедлюсь хоть на секунду, вязкий шёпот Эллы снова нагонит меня и вцепится в затылок.

Но внизу меня встречает совсем другая картина.

В гостиной, на диване у окна, сидят Андрей и Анюта. Она уютно устроилась у него под боком, забравшись с ногами на подушки, и внимательно слушает сказку, которую Андрей читает вслух своим ровным, низким голосом. На журнальном столике остывает чай, рядом лежит ещё одна раскрытая книга, а в воздухе плавает тихий, почти домашний покой, который настолько не вяжется с полутёмной комнатой Эллы наверху, что от резкого контраста кружится голова.

Анюта замечает меня первой.

— Вера! — радостно взвизгивает она и тут же соскальзывает с дивана.

Через секунду она уже врезается в меня с разбега, обнимает и прижимается всем телом. Машинально глажу её по волосам.

— Доброе утро, радость моя. Почему ты меня не разбудила?

— Мы решили, что тебе надо поспать.

На слове мы я невольно перевожу взгляд на Андрея.

Он поднимается с дивана, откладывает книгу. Смотрит на меня внимательно, чуть прищурившись, будто считывает не только то, как я себя чувствую, но и всё, что успело произойти со мной за эти несколько минут наверху.

— Именно так. Мы решили, что тебе полезнее выспаться, чем героически вставать ни свет ни заря. Анюта, скажи Татьяне Павловне, что можно накрывать на стол.

— А можно мне самой сок налить?

— Если не утопишь кухню.

— Я уже большая!

— Именно это меня и тревожит.

Анюта убегает в сторону кухни, а я гипсовой фигуркой остаюсь стоять посреди гостиной.

Андрей подходит ближе, тянется ко мне, собираясь поцеловать, но что-то внутри меня срабатывает раньше разума.

Я дёргаюсь назад едва заметно, однако это не ускользает от Андрея. Рука, уже почти коснувшаяся моей щеки, замирает в воздухе. Взгляд темнеет, становится внимательнее, жёстче.

— Вера, ты в порядке?

Ещё минуту назад я бы даже не задумалась над этим вопросом. А сейчас почему-то смотрю ему в глаза и пытаюсь понять то, чего понять невозможно: может ли этот человек на самом деле быть не тем, кем кажется? Может ли за этой сдержанностью скрываться что-то другое? Может ли он так же спокойно ломать, подчинять, выкачивать из человека жизнь, как Элла только что пыталась мне внушить?

Это длится долю секунды.

— Да, — поспешно киваю. — Всё хорошо. Просто голова немного болит.

— Принести таблетку?

Сердце пропускает удар за ударом. И в простом предложении выпить аспирина я вижу теперь угрозу.

— Не надо, само пройдёт.

— Уверена?

— Конечно.

Ложь, от которой самой противно.

Но сказать ему, что пять минут назад его бывшая жена пыталась убедить меня в том, что он чудовище, я тоже не могу.

Андрей отступает на полшага, будто не хочет давить, но в лице его остаётся что-то настороженное.

— Возьми сегодня выходной, — сводит он хмуро брови над переносицей. — Навести маму. Реши