фрикций и её накрывает. Она кричит моё имя, тело бьётся в судорогах, внутри сжимает меня так, что я тоже больше не сдерживаюсь. Рычу от облегчения и какого-то дикого, почти нереального чувства опустошения. Правильного. Долгожданного.

Падаю рядом. Дышу, как после марафона. Притягиваю её к себе — мокрую, дрожащую, разомлевшую и плавающую где-то на границе с реальностью. Целую висок.

Сердце стучит, пытаясь вырваться из груди.

Сердце моё больше не принадлежит мне.

— Вера, ты… в порядке? Я не сделал тебе больно?

Она льнёт ближе. Утыкается носом в изгиб моей шеи, закидывает стройное бедро на мой торс.

— Я больше, чем в порядке.

Обнимаю её крепче. Накрываю нас обоих одеялом и впервые за очень долгое время чувствую, что всё на своих местах.

Она моя.

А я — её.

И это, чёрт возьми, лучшее, что со мной случалось.

Глава 39

Вера

Не знаю, сколько проходит времени после того, как всё заканчивается. Минуты тянутся вязко, лениво, почти сонно. Лежу, удобно устроившись у Андрея на плече и слушаю, как размеренно и тяжело бьётся его сердце. Всё ещё не могу до конца поверить, что это правда случилось.

Не приснилось. Не придумалось. Не было какой-то опасной, сладкой фантазией.

Это правда.

Я правда лежу сейчас рядом с Андреем Градским в его постели, совершенно оглушённая, разомлевшая, с растёкшимися мыслями и телом, которое до сих пор помнит каждое его прикосновение.

Господи…

Если бы кто-то сказал мне ещё неделю назад, что всё зайдёт так далеко, я бы рассмеялась ему в лицо или сбежала. Скорее уж сбежала.

А теперь не бегу, очень даже наоборот — лежу, вцепившись пальцами в простыню, и боюсь пошевелиться лишний раз, будто одно неловкое движение может спугнуть этот странный, хрупкий покой, разрушить эту мягкую идиллию.

Из приоткрытого окна тянет едва заметной прохладой. В спальне тихо, темно, спокойно. До невозможности спокойно. Настолько, что мне начинает делаться тревожно, как и всякий раз, когда жизнь перестаёт вращать меня как на сумасшедшем аттракционе. Ведь я прекрасно знаю, что за каждый миг счастья следует расплата.

Сама не замечаю, как напрягается всё моё тело. Зато замечает Андрей.

Он проводит ладонью по моей обнажённой спине вверх-вниз успокаивающе, почти лениво.

— В чём дело?

— Ни в чём.

— Вера.

В его голосе нет нажима. Только усталое спокойствие человека, который уже знает наверняка, что я чем-то встревожена.

— Правда ни в чём. Я просто думаю.

— Это я как раз понял.

— И?

— И мне не нравится твоё лицо, когда ты думаешь таким образом.

— Каким?

Он чуть поворачивает голову. Чувствую, как шевелятся его губы у меня в волосах.

— Будто заранее готовишься к удару.

Молчу, потому что он, конечно же, прав. Не могу заставить себя признаться в том, что меня на самом деле так беспокоит.

— Вера, мы ведь это уже проходили. Я спрашиваю, что не так. Ты увиливаешь. Я снова спрашиваю, и ты нехотя отвечаешь на мои вопросы. Мы можем сразу перейти к части с откровениями, чтобы я мог начать решать твои проблемы?

Шумно выдыхаю воздух через сжатые зубы.

— Андрей, если Элла обо всём узнает...

— Она и так знает, что я к тебе неравнодушен.

— Я не об этом.

Приподнимаюсь на локте, чтобы видеть его лицо. В темноте оно расплывчато, только скулы и линия носа резче обозначены светом из окна.

— Одного фото достаточно, ты же понимаешь? Одного видео, слуха, сплетни. Если она докажет, что у нас роман, если вытащит это наружу...

— Пусть сначала докажет.

— Ты сейчас так спокойно говоришь, будто мы обсуждаем прогноз погоды.

— А как мне говорить?

— Не знаю! Но меня это пугает. Очень! Ты не понимаешь. Для тебя это, может, и правда ерунда. Ты мужчина. У тебя положение, деньги, имя, статус. А я? Кто я такая? Если Элла захочет, она меня с грязью смешает. Одной фотографии хватит, чтобы выставить меня кем угодно. Охотницей за богатым мужиком. Разлучницей. Дешёвой интриганкой, которая влезла в чужую семью. И плевать всем будет, что этой семьи по факту нет. Плевать, как она себя вела. Плевать, что между мной и тобой на самом деле. Люди увидят ровно то, что захотят увидеть!

Андрей лежит неподвижно, заложив руку за голову, и смотрит на меня так внимательно, что мне становится немного не по себе.

— Ты закончила?

Я ошарашенно моргаю.

— Что?

— Это был весь список катастроф или будет ещё вторая часть?

— Ты невозможный человек!

— А ты слишком старательно хоронишь себя заживо на ровном месте.

— Я не хороню себя. Я пытаюсь думать наперёд.

— Нет, Вера. Ты пытаешься пережить беду заранее. На всякий случай. Чтобы потом не так больно было.

Стискиваю губы, потому что он опять попал. Всё-таки хороший у него сканер, что уж…

— И что, по-твоему, я должна делать? Лежать и радоваться, пока всё не рухнуло мне на голову?

— По-моему, ты должна хотя бы иногда позволять себе быть счастливой без оглядки на возможную катастрофу. Это, между прочим, экономит время и нервы.

— У тебя всё так просто.

— У меня ничего не просто.

— Но ты так выглядишь.

— Это потому, что меня с детства учили выглядеть так, будто мне всё просто.

Что-то в его голосе заставляет меня замолчать. Не просто ирония. Не привычная резкость. Что-то глубже. Старее. Больнее.

Снова опускаюсь рядом, укладываю подбородок ему на грудь. Кончиками пальцев вырисовываю по выраженным мышцам кривые спирали.

— Расскажешь?

Андрей некоторое время молчит. Я уже думаю, что он переведёт всё в шутку или просто закроется, как обычно. Но нет. Он поджимает губы и уводит взгляд в потолок.

— Моему отцу всегда было мало.

— В каком смысле?

— В прямом. Мало пятёрок, мало побед, мало дисциплины, мало собранности. Что бы я ни делал, всегда находилось что-то, что можно было улучшить. Если приносил домой четвёрку, он спрашивал, чем я был занят вместо учёбы. Если пятёрку, почему не победа в олимпиаде. Если победу, почему без блеска. В общем, тем ещё подонком был. Жестоким человеком.

Голос у Андрея ровный и сухой, но в нём ясно читается боль. Она как старый шрам, который вроде зажил, но всё равно не позволяет о себе забыть. Он зудит и пульсирует, вынуждая расчёсывать себя в кровь,