чтобы снова и снова высасывать силы. Мне ли не знать. Таких шрамов на моём сердце много.

— Он не бил меня, если ты об этом подумала, — хмыкает Андрей. — По крайней мере, не так, как принято обычно представлять. Один раз дал пощёчину. Мне было лет тринадцать, я тогда повысил голос на мать. Заслуженно, кстати. Но дело не в этом. Это не было главным.

— А что было главным?

— Он умел делать так, что я чувствовал себя ничтожеством, даже если пять минут назад я искренне гордился собственными успехами. Один взгляд. Одна многозначительная пауза. Один вопрос, заданный тихо. «И это всё?» Или: «Ты можешь лучше». Или его любимое: «Ты моё величайшее разочарование».

— Господи... Андрей, мне так…

— Не надо. Не надо жалеть. Я не за тем рассказываю. Просто хочу, чтобы ты понимала, с каким человеком связалась.

Душу в зародыше все свои порывы жалости, хотя они, конечно, не уходят никуда. Мне по-человечески обидно и за этого взрослого мужчину, и за того маленького мальчика, чьи попытки заслужить любовь так старательно низводили до уровня пыли.

— А как же мама? Неужели она не могла защитить тебя?

Уголок губ Андрея нервно дёргается. Он выдыхает, проводит ладонью по моему плечу.

— Мать тоже была сложной.

— Холодная?

— Нет. Было бы проще, если бы просто холодная. Она иногда могла быть очень нежной. Могла прийти ночью, поправить одеяло, погладить по голове, принести сок, если я болел. А потом неделями смотреть сквозь, будто меня вообще нет. Она жила в каком-то своём тумане. В своих настроениях. В своей красивой, бесконечной тоске. И я никогда не знал, какая она будет сегодня. Мама, которая обнимет и обогреет, или женщина, которой на тебя глубоко наплевать.

Мне становится трудно дышать.

Кажется, чувствовать холод от матери даже больнее, чем от отца. Потому что с отцом хотя бы всё было понятно. Жестокость в лоб. Требования в лоб. А тут... надежда и пустота вперемешку. Бесплодные ожидания. И маленький ребёнок был вынужден ежедневно разгадывать этих взрослых, словно ребус.

— Когда мне было десять, я выиграл городской конкурс по фортепиано.

— Ты играл на фортепиано?

— Семь лет. Отец считал, что мужчина должен быть всесторонне развит.

— И что было потом?

— Потом мы приехали домой. Отец сказал, что я всё-таки сыграл хуже, чем мог, и один пассаж смазал. А мать, кажется, вообще не заметила, что я победил. Она сидела в гостиной у окна и плакала, потому что отец опять куда-то собрался уезжать. И я весь вечер таскал эту дурацкую награду по дому, не зная, кому её показать.

— Андрей...

— Самое смешное, что я всё равно пытался. Всё детство пытался заслужить. Его одобрение. Её внимание. Я рано понял: если буду идеальным, меня, может быть, наконец полюбят.

Отворачиваюсь, чтобы скрыть влажный блеск глаз.

— А потом?

— А потом вырос. И понял, что для некоторых людей «идеально» не существует. Это мираж, который они тычут тебе в лицо, чтобы ты всё время бежал следом, но никогда так и не догнал.

— Поэтому ты такой? Всё время собранный, всё время контролируешь и как будто заранее готов к худшему?

— Наверное. Когда ты растёшь в среде, где за спокойной интонацией могло последовать что угодно, перестаёшь расслабляться по-настоящему. Учишься быть готовым ко всему. И однажды ловишь себя на том, что в кризисе тебе проще, чем в мире.

— Потому что буря хотя бы честна, — шепчу, вспомнив его сказку.

Андрей переводит на меня взгляд.

— Да. Именно так.

— А тебя хоть когда-нибудь хвалили? По-настоящему. Не за результат, а просто... тебя?

— Кажется, нет, — равнодушно жмёт плечами.

Меня вдруг захлёстывает такая острая, почти материнская нежность к нему, что становится трудно говорить и дышать.

— Иди сюда.

— Я и так здесь, Вера.

— Нет, ближе. Иди сюда, говорю.

Андрей хмыкает, но всё же переворачивается на бок, лицом ко мне. Я обнимаю его, прижимаю к себе его тяжёлую голову, запускаю пальцы в волосы на затылке и глажу медленно, как гладила бы ребёнка.

Всё тело Андрея напрягается, становится каменным, но уже спустя пару минут он полностью расслабляется. Дышит теплом мне в щёку.

— Ты хороший, Андрей, — шепчу ему в волосы. — Правда. Очень хороший. И ты уже сделал больше, чем должен был. Гораздо больше, чем от тебя вообще можно было требовать. Тебе больше не надо никому ничего доказывать. Ни отцу. Ни матери. Никому. Тебя и так достаточно.

Его ладонь ложится мне на талию. Сгребает под себя, почти втрамбовывая моё тело в своё.

— Вот поэтому я тебя и боюсь, — бормочет сонно.

— Почему?

— Ты из меня что-то совсем не то делаешь.

— Например?

— Нормального человека.

— Кошмар какой…

— Не то слово.

Я всё глажу его по волосам. Он дышит всё глубже и ровнее.

Андрей Градский, мужчина, который кажется способным выдержать всё что угодно, засыпает у меня на руках почти так же доверчиво, как недавно засыпала Анюта после сказки.

От этой мысли у меня внутри снова что-то тихо ломается и собирается заново.

Осторожно целую его в макушку, но он уже не реагирует. Спит.

А я ещё долго лежу в темноте, не шевелясь, слушая его дыхание и думая о том, что, возможно, некоторые люди всю жизнь остаются недолюбленными детьми. Просто они вырастают, надевают дорогие рубашки, покупают дорогие машины и делают вид, что им никто не нужен.

Но это абсолютная неправда.

Ведь всем нам нужна любовь.

Глава 40

Вера

До дома всего сорок минут, но мне кажется, что мы едем из какого-то другого измерения, параллельной реальности. Мыслями я всё ещё там, в Красноярске. Но вокруг снова наш город, за окнами машины тянутся огни встречных авто и фонарей.

Эти несколько дней пролетели стремительно. Я словно в сказке побывала.

Андрей сам ведёт машину. Держит руль левой рукой, а правой — мою ладонь. Не отпускает практически с самого выезда из аэропорта. Его большой палец лениво, почти машинально водит по внутренней стороне запястья, и каждый такой круг по коже отзывается током где-то под рёбрами.

Я всё ещё чувствую его прикосновения на теле, даже там, где он меня сейчас не касается. Кожа запомнила траекторию его пальцев и теперь сама дорисовывает её, пока голова