упрямо твердит, что я должна быть осторожна со своими чувствами.

На заднем сидении Анюта полулежит в детском кресле, прижимая к себе новую плюшевую лисичку, купленную в аэропорту перед вылетом. Лиса Лиза уже официально объявлена её красноярской подружкой, и теперь всё, что видит Анюта за окном, она комментирует от её имени:

— Смотри, Вера, — тянет она, тыча мордочкой лисы в стекло, — Лизе кажется, что там пряничный домик как из той сказки, что ты мне читала. Мы можем купить там пирожные. Правда же, пап?

— Если достаточно настоять на своём, — невозмутимо отвечает Андрей, не отводя взгляда от дороги.

Аня довольно фыркает и зарывается носом в мягкий мех игрушки.

Я украдкой смотрю на профиль Андрея.

Спокойный, сосредоточенный, с привычной суровой складкой между бровей. Если не знать, ни за что не скажешь, что каких-то несколько часов назад этот мужчина целовал меня так, будто не просто хотел нащупать границу между нашими телами, но и стереть её без остатка.

Если бы кто-то сейчас посмотрел со стороны, решил бы, что мы просто обычная семья, возвращающаяся из поездки. Муж, жена, ребёнок. Только вот я не жена. И он мне не муж. А Анюта, конечно, не наша общая дочь…

— Устала? — Андрей бросает на меня короткий взгляд.

— Немного.

Он чуть сжимает мои пальцы, уголок губ вздрагивает.

— Пожалела, что согласилась поехать?

— Если честно, жалею только о том, что поездка так быстро закончилась.

— У нас ещё будут поводы выбираться. Не обязательно так далеко. Но… — он выдыхает, — в Красноярске ты была… другой.

— Правда? И какой же?

— Лёгкой. Как будто сбросила половину своих тревог. Мне это понравилось.

Смотрю на наши сплетённые руки. Его ладонь крупная, тёплая, моя на её фоне кажется тонкой и хрупкой. Мне нравится, как мы смотримся вместе. И я не хотела бы терять это ощущение чужого сильного плеча рядом.

— Это всё воздух, — пытаюсь перевести в шутку. — Красноярский. Говорят, там люди крепчают духом, а тревоги выветриваются.

— Надо будет чаще тебя туда возить, — без тени иронии.

Мы замолкаем.

Машина мягко вписывается в очередной поворот. За окном мелькают знакомые перекрёстки, вывески, остановки. Город постепенно редеет, а потом и вовсе стирается лесополосой.

Не хочу, чтобы эта дорога не заканчивалась. Пусть мы бесконечно кружим по кольцевым, пока окончательно не стемнеет, и нас спрячут огни, как декорации, за которыми можно скрыть любую неправду. Пока никто не знает, что между няней и хозяином дома уже не просто вежливый диалог. Пока это только наше.

Вдалеке показываются очертания особняка.

Сначала тёмный силуэт на холме, затем отдельные окна, горящие холодным белым, потом детально вырисовывается фасад.

И где-то там, перед входом, в солнечной памяти ещё стоит Аня с чемоданчиком и мы вдвоём с Андреем, решившие, что поездка — это хорошая идея. Сейчас же, по мере приближения, внутри меня что-то медленно сворачивается в тугой комок.

Андрей тормозит у крыльца, глушит мотор, но мою руку не отпускает ещё пару секунд. Видимо, он тоже не спешит возвращаться в эту реальность. Потом всё-таки размыкает пальцы, вздыхает и выбирается из машины.

Отстёгиваю Анюту, пока Андрей забирает из багажника наши сумки. Вместе идём в дом, который встречает нас странной, гробовой тишиной. Нет ни звуков позвякивающей посуды, ни бубнежа телевизора из гостиной.

— Пап, почему так тихо? — Даже Анюта становится настороженной и интуитивно жмётся к моим ногам ближе.

Ответить не успеваем — из проёма гостиной выплывает Элла, нетвёрдо стоящая на ногах.

Белоснежное платье помято и сидит криво, одна бретелька сползла с плеча, оголяя тонкую ключицу. Помада размазана, волосы взъерошены и небрежно собраны в пучок, а несколько прядей выбились и прилипли к вискам. В руке у неё зажат бокал. Красная дуга напитка оставляет след на стенке стекла, когда она чуть наклоняет его, делая шаг вперёд.

Взгляд Эллы рассеянно скользит по нам и застывает на наших руках, будто видит след их недавнего сплетения. Хищный оскал растягивает её губы.

— Ну что, мои дорогие, вы повеселились? Погуляли? Семейный отдых удался?

Анюта напрягается, и я обнимаю её за плечики, чуть заталкивая за свою спину.

Андрей молчит. Только челюсти ходят так, что желваки проступают.

— А что такое? Что с вашими лицами? — Пьяно моргает Элла. — О, я испортила вам вечер?

Она с притворным раскаянием вздыхает. Кусает губы и отворачивается к стене. Ногтем царапает что-то на обоях, почти выпадая из реальности.

— Элла, мы, кажется, всё обсудили. Тебя в этом доме быть сейчас не должно. Какого чёрта ты ещё здесь?

— Андрюш, не злись. Я не буду вам мешать, обещаю. Я только один вопрос задам. У тебя получилось?

— Что?

— Нет-нет, я у Веры спрашиваю, — взгляд резко поднимается к моему лицу. — Вера, у тебя получилось? Ты всё же трахнула моего мужа?

Глава 41

Вера

Закрываю Анюте ушки ладонями, пока она, мелко дрожа, обвивает ручками мои колени.

— Элла, хватит, — голос Андрея становится жёстче. — Поставь бокал и поднимись наверх. Мы поговорим позже.

— Позже? — Усмехается. Делает неловкий шаг навстречу Градскому. — А почему не сейчас? О, какая я глупая. Сейчас ты спешишь проводить свою ценную сотрудницу в её комнату? Или не в её?

— Замолчи.

— А ты не смей мне приказывать. Это и мой дом тоже. Ты всё ещё мой муж. Анюта моя дочь. А ты… — указательный палец с презрением тычет в меня, — ты никто. Ты пришла сюда мыть ей попу и читать сказки на ночь. Не больше!

На последнем слове она срывается на истерический смешок.

Анюта тихо всхлипывает, и Андрей делает шаг в сторону, заслоняя нас собой.

— Ещё одно слово при Анюте в таком тоне, и мы перейдём на другой уровень разговора. Сколько ты выпила?

— Ровно столько, чтобы наконец увидеть всё как есть. Ты думал, я не замечу? Как ты на неё смотришь? Как она смотрит на тебя? Ты ведь всегда любил правду, да, Андрей? Ну так вот она. Правда. Ты переспал с нянькой. Поздравляю. Можешь поставить галочку в списке своих побед.

— Хватит. — Шипит Градский через плотно сжатые зубы. — Не позорь себя. И не смей говорить подобное при ребёнке. — Он бросает быстрый взгляд на меня через плечо. —