— Никто никуда не пойдёт! — Взрывается Элла и капризно топает ногой.

— Значит, уйдёшь ты.

— Только с Анютой. Слышишь? Только с ней. Ты не заберёшь у меня дочь. Ни ты, ни твоя… святая нянька.

— Ты себя в зеркало видела? В таком виде ты права не имеешь к Анюте подходить.

— Я её мать!

— Да какая ты мать, чёрт тебя дери?! — Срывается Андрей и я вздрагиваю всем телом.

Элла в два быстрых шага преодолевает разделяющее их расстояние, замахивается. Звук припечатавшейся к щеке ладони оглушает меня на пару коротких мгновений. Голова Андрея чуть поворачивается вбок от удара, а мне кажется, что и на моей щеке горит красный след.

В холле повисает звенящая тишина. Даже Анюта перестаёт всхлипывать, лишь вжимается в меня, как маленький зверёк, готовый забраться под кожу, лишь бы оказаться подальше от этого кошмара.

Андрей медленно возвращает голову в исходное положение. Взгляд его становится тяжёлым, опасным. Он крепко хватает Эллу за локоть и отводит в сторону от нас.

— Ты сейчас поднимешься наверх и проспишься, — каждое слово выстреливает пулей. — А завтра мы поговорим о том, куда именно и на каких условиях ты отсюда уедешь. Без истерик. Без сцен. И, уж будь уверена, без дочери.

— Я тебя уничтожу, — Элла пытается вырваться, но ноги подводят, и она спотыкается, повисая в руках Градского безвольной куклой. — Услышал? Я… Я тебя…

— Вера, уведи Анюту.

Тон его не терпит возражений. Но в этом тоне не приказ работодателя, а просьба отца, который в данный момент думает только о том, как уберечь от очередной травмы своего ребёнка.

Хватаю Анюту на руки и почти бегом поднимаюсь по лестнице.

За спиной ещё долго слышится отрывистый голос Эллы, срывающийся на визг, и низкий, жёсткий голос Андрея, который пытается эту лавину сдержать.

Не вслушиваюсь в слова — вполне достаточно того, что прилетело мне в лицо.

Влетаю в ванную комнату, закрываю дверь локтем.

— Всё хорошо, моя маленькая, всё хорошо, — бормочу, сама не особо веря в эти слова.

Анюта дрожит у меня на руках мелкой, частой дрожью. Ресницы слиплись от слёз, нос покраснел. Стягиваю с неё платье, аккуратно освобождаю от колготок.

Тёплая вода лениво шумит, набираясь в ванну. Ароматная пена поднимается мягкими островками. Осторожно опускаю Аню в воду, придерживая за плечи. Смываю с её щёк солёные дорожки, вытираю полотенцем красный кончик носа. Расчёсываю влажные волосы, они липнут к щёчкам.

Она молчит, только иногда всхлипывает, судорожно вбирая воздух. Я сбивчиво разговариваю, рассказываю истории, стараясь заполнить своим голосом тишину, отвлечь, сделать что угодно, лишь бы это не переросло в очередной приступ.

Когда истерика стихает, и Анюта даже позволяет себе пару осторожных улыбок, я заворачиваю её в пушистое полотенце. Возвращаемся в комнату. Помогаю Анюте залезть под одеяло, включаю ночник в виде медведя. Тёплый, медовый свет размазывает тени по стенам, делая комнату чуть менее враждебной.

Сажусь рядом. Анюта сворачивается клубочком, подсовывает руку под щёку. Глажу её по волосам, заправляю за ушки тонкие прядки. Пою песню про белые кораблики.

— Вера, — шепчет Анюта, медленно моргая.

— М-м?

— Папа на маму злится?

— Папа очень за тебя переживает, — осторожно выбираю слова. — И устал. Когда взрослые устают и пугаются, они иногда ведут себя… неправильно.

Анюта задумчиво кивает, укладывая новую информацию в своей голове.

— А мама… почему она такая?

— У всех людей бывают сложные периоды. Когда внутри очень-очень больно, человек теряет себя. Не понимает, что делает. Так бывает и со взрослыми тоже.

— Но она кричит и злится всегда, когда приходит. Значит, ей всё время больно?

Детская логика режет по-живому.

— Похоже на то, — шепчу. — Но то, что человеку больно, не даёт ему права ранить других. Это её ответственность. Не твоя. Ты тут ни при чём, слышишь?

Анюта двигается под одеялом ближе. Глаза огромные, влажные, в жёлтом свете ночника кажутся ещё зеленее.

— Как жаль, что ты не моя мама, — выдыхает она так просто, как говорят: «жаль, что конфеты закончились». И в то же время так серьёзно, что мои внутренности словно через мясорубку проворачивают.

— Анечка…

— Ты добрая. Ты никогда не кричишь. И когда мне страшно, мне хочется к тебе. Если бы ты была моей мамой, мне, наверное, никогда не было бы страшно.

Сердце сжимаются до боли. Я не позволяю себе заплакать. Сейчас мне нельзя. Сейчас плакать имеет право только она.

— Я очень ценю, что ты приходишь ко мне, когда тебе страшно, — осторожно целую её в макушку. — Это самое важное. Что у тебя есть человек, к которому можно прийти.

— Ты останешься со мной, пока я не усну?

— Конечно. Я никуда не уйду, не переживай.

Ложусь поверх одеяла рядом, так, чтобы не мешать ей. Мерно, убаюкивающе глажу по волосам. Через пару минут её дыхание становится ровнее и глубже. Она закидывает на меня руку, цепляется за рукав моей кофты, словно за спасательный круг. Так и лежу, прислушиваясь к её размеренному сопению и к оглушающим ударам собственного сердца. Только через полчаса аккуратно высвобождаю свою руку из ослабевшей хватки детских пальчиков, наклоняюсь, поправляю одеяло и ещё раз целую её в висок.

— Спи крепко, моя девочка.

Выскальзываю в коридор и тихо прикрываю за собой дверь.

В полумраке опасно выделяется высокая фигура Андрея. Он стоит, прислонившись лопатками к стене напротив. На скуле багровеющий след от недавней пощёчины, по шее разбегаются тонкие красные полосы, оставленные острыми когтями Эллы. Ворот рубашки перекошен, пары пуговиц нет. Видимо, Элла дралась как разъяренная медведица, защищающая своё, но не замечающая, что разрушает этим то хрупкое, что осталось.

Мы сталкиваемся взглядами.

В его глазах нет злости, только усталость и тугой, еле сдерживаемый гнев, направленный явно не на меня.

Беззвучно киваю, отвечая на невысказанный вопрос «как она?». Он так же без слов кивает в ответ: «спасибо».

Между нами повисает тяжёлое, густое молчание. Всё, что можно было сказать словами, уже прозвучало внизу. Всё, что нельзя, копится теперь в этой звенящей паузе.

Отвожу взгляд первой.

Разворачиваюсь и ухожу в свою комнату.

Глава 42

Вера

Просыпаюсь утром гораздо позже привычного. Вчера на нервах даже про будильники забыла.

Робкие лучи осеннего солнца уже исследуют комнату, заглядывают в