вопросы с лабораторией. Я возьму Анюту на себя.

— Это может подождать до выходных.

— Вера, я же вижу, что тебе это необходимо. Пока Элла в доме, тебе неспокойно. Завтра её здесь не будет.

Поднимаю на него глаза.

— Ты уже это говорил.

— Она ослушалась.

Ослушалась.

Не захотела подчиниться? Нарушила приказ? Внутри тут же вспыхивает что-то новое, тревожное, липкое. Элла не просто успела нашептать мне гадостей. Она посадила зерно сомнения, и оно тут же проросло в благодатной почве.

— Она ведь не собачка, чтобы исполнять твои команды, — вырывается резкое.

Андрей вдруг улыбается. Не весело. Скорее коротко и устало.

— Нет, Вера. Вовсе нет. Но она опасна. И я не собираюсь делать вид, что это не так. Поэтому скоро её здесь не будет.

— Куда она денется?

Улыбка гаснет.

— Куда следует.

Ясно.

То есть не скажет. Не сейчас. А может, и никогда.

Отступаю на шаг.

— Я не буду завтракать. Поеду сейчас. Чем раньше разберусь с делами, тем лучше.

Разворачиваюсь, но Андрей ловит меня за руку крепко.

— Вера, ты точно в порядке? Между нами всё хорошо?

Опускаю взгляд на его пальцы, собственнически сжавшие мой локоть.

Он не чувствует этой липкой тени, которая уже успела встать между нами, или, наоборот, чувствует слишком хорошо?

— Да, — после короткой паузы. — Всё хорошо.

Он ещё секунду смотрит на меня, решая, верить или нет. Потом разжимает пальцы.

— Позвони, как доедешь.

Киваю. Ухожу, чувствуя кожей его взгляд между лопаток.

Глава 43

Вера

Из поместья Градских буквально сбегаю.

Холодный воздух бьёт в лицо, отрезвляет, но ненадолго. Внутри у меня всё равно слишком душно, тесно от чужих слов и от собственных мыслей, которые мечутся, как птицы под потолком, и никак не могут найти выход.

Элла.

Её бледное лицо. Её слабый, надломленный голос, который, казалось бы, должен был вызвать во мне только раздражение, а вместо этого зачем-то застрял под кожей.

«…не то, чем кажется».

Сажусь в машину, но не сразу завожу двигатель. Несколько секунд просто держусь за руль, слепо глядя перед собой.

Глупость.

Манипуляция.

Очередной спектакль женщины, для которой это всё — единственный понятный способ общения с людьми.

Так почему же мне до сих пор не по себе? Почему я дёрнулась, когда Андрей потянулся ко мне за поцелуем? Почему отшатнулась так, будто и правда испугалась?

Ослушалась.

Не «отказалась», не «нарушила договорённость», а именно ослушалась.

Слово нехорошее, тяжёлое. Слишком много в нём власти и привычки к доминированию.

Сильнее стискиваю пальцы на руле.

Может ли Андрей быть другим? Не тем, кого я успела в нём разглядеть?

Может ли человек, который держал меня ночью так, будто я для него драгоценность, оказаться тем, кто методично, шаг за шагом выдавливает из другого жизнь? Может ли нежность быть только хорошо отрепетированной маской? Может ли спокойствие быть не силой, а другой, более изощрённой формой жестокости?

Ещё вчера я бы отмахнулась от таких мыслей с ходу. Сказала бы себе, что Элла врёт, изворачивается, делает то, что умеет лучше всего: сеет яд и ждёт, когда он прорастёт.

Но яд уже пророс.

Сомнение, запущенное в голову, не сидит смирно. Оно ползёт, тянет свои отравленные щупальца.

Резко выдыхаю и наконец завожу машину.

Нет.

Нет, хватит.

Нельзя вот так взять и позволить больной, истерзанной, но всё равно опасной женщине за десять минут разрушить то светлое, что появилось у меня. Нельзя начать шарахаться от Андрея только потому, что Элла нашла правильную болевую точку, в которую можно ткнуть.

И всё же, выезжая с территории дома, я понимаю: прежней лёгкости уже нет.

Теперь я, наверное, ещё долго буду смотреть на Андрея не только глазами женщины, которая влюбилась, но и глазами человека, которого предупредили об опасности. Даже если это предупреждение пришло от того, кому нельзя верить.

Город плывёт мимо. Люди спешат, кутаясь в куртки, светофоры лениво перемигиваются, а я еду и никак не могу выкинуть из головы это утро.

Одно цепляется за другое так плотно, будто моя жизнь в какой-то момент решила превратиться в коробку с перепутанными пазлами. Я пытаюсь сложить хоть что-то осмысленное, а в руках всё время оказываются куски от разных картинок.

Подъезжаю к лаборатории и ещё несколько долгих минут сижу в машине.

В голове гудят мысли.

Я ведь еду сюда только за одним: услышать, что произошла какая-то тупая техническая ошибка. Перепутали номер, пробирку, фамилию, всё что угодно. И тогда хотя бы этот кусок жизни встанет на место.

А если нет?

Если нет, то я уже не уверена, что хочу знать правду.

Но выдыхаю, беру сумку и всё равно выхожу из машины.

Девушка на ресепшене быстро находит мою карту, просит немного подождать, потом вежливо кивает в сторону кабинета. За столом сидят две женщины в белых халатах. Одна постарше, с аккуратным каре, серьёзным лицом и взглядом человека, которого уже ничем не удивишь. Вторая моложе, ярче, с живыми любопытными глазами. Такая, кажется, и анализы без проблем расшифрует, и последние сплетни из ординаторской расскажет.

— Вера Сергеевна? — уточняет старшая.

— Да.

— Присаживайтесь, пожалуйста.

Сажусь. Сумку ставлю на колени, как мнимую защиту.

Старшая открывает мою карту на компьютере, что-то быстро просматривает и наконец поднимает на меня глаза.

— Мы вызвали вас повторно, потому что по вашему анализу возникла нестандартная ситуация. Ваш ДНК-профиль уже есть в нашей базе.

— Да, что-то такое мне и сказали по телефону. Только я не совсем поняла, что это значит.

— Это значит, что система показала полное совпадение с ранее зарегистрированным профилем. Поэтому нам необходимо повторно взять у вас кровь и перепроверить результат.

— Но этого не может быть, ведь раньше я у вас ничего не сдавала.

— Именно поэтому мы и хотим исключить ошибку.

— То есть вы что-то перепутали?

— Самое простое объяснение — да. На каком-то этапе могли перепутать образцы, фамилии, маркировку. Человеческий фактор никто не отменял.

— А есть ещё какое-то объяснение, кроме простого?

Старшая врач не успевает ответить, потому что оживляется вторая и чуть подаётся через стол вперёд:

— Может быть, у вас есть однояйцевая близняшка.

— Одно… что?

— Ольга Васильевна, — закатывает глаза старшая, — ну зачем ты человека стращаешь?

— А почему сразу стращаю?

— Мы ведь не в мыльной опере.

— Я, между прочим, на