толпилась весёлой пятничной молодёжью, которая либо шла в ночные клубы, либо вышла из них же покурить. Всюду мелькали лица, лица, лица, но того, которое я искала, среди них не было.

Вернулась домой, надеясь, что Влад уже там, но квартира встретила пустотой и темнотой. Приняв горячий душ, забралась под одеяло. Всё равно меня бил озноб, и вообще было как-то нехорошо. Очевидно, я задремала, потому что очнулась только, когда почувствовала на себе чьи-то руки. Спросонья обрадовалась: Влад вернулся, но тут же ощутила нечто чужое в напряжении ладоней. А когда лунный луч отразился на его лице, вздрогнула. Это перекошенное чудовище не могло быть Владом. Совсем не могло.

Незнакомый огромный мужчина навалился на меня, забившуюся в угол кровати, шумно дышал, скручивал руки с такой силой, что запястья тут же загорелись огнём. Жарко шептал в самое ухо похабные, грязные слова. Тело не желало узнавать его, корчилось, отталкивало, отползало, и он вдруг оттолкнул меня, так что голова глухо стукнула о стену:

— Почему, сука, ты меня ненавидишь? Я же со всей душой. Противен тебе, да? Я же люблю тебя, а ты, тварь, так ко мне относишься.

Я уже ничего не понимала. Только происходило что-то страшное. Они сменяли друг друга каждое мгновение, шипели и кричали разными голосами, обжигали чёрно-сине-зелёном калейдоскопом глаз. Вместо садиста Генриха, кайфующего от сопротивления и слёз, появлялся комплексующий Алик. Затем прорывалась Берта, которая не удовлетворялась от физического насилия, она хотела проникнуть глубже: под кожу, в самый нерв.

— Ты уже с кем-то сегодня трахалась, дрянь? И я знаю даже с кем. Ты бы хоть душ приняла прежде, чем со мной ложиться…

Я молча глотала слезы, вжавшись в стену, боялась вызвать новый взрыв гнева. Хотя молчание тоже могло стать поводом для скандала.

— Молчишь? — появившийся Алик навис надо мной, голос его ломался от возбуждения, срывался в фальцет. — Я недостоин твоего внимания? Сейчас покажу, кто из нас двоих недостоин.

Уже Генрих схватил меня за руку, и, выворачивая её, поволок с кровати.

— Девочек ты всех разогнала, теперь отдувайся за них…

Я почему-то боялась только одного: что он начнёт меня бить по-настоящему. Так, как в фильмах о насилии мужчины-садисты бьют тех, кто взял на себя роль жертвы. Женщины в этих фильмах прятали сине-бордовые, опухшие лица, у кого-то были сломаны ребра или руки, пробиты головы.

«Этого я уже никогда не выдержу», — думала, закрывая лицо, — «тогда я сразу умру».

Вот это сознавала чётко: умирать вообще не хотелось. У меня были на жизнь другие планы. И, кстати, заниматься сексом вне желания в них совершенно не входило.

Внезапно злобные толчки сменили градус. Ладони Генриха уже обжигали кожу. Демон утробно урчал, одной рукой зажимая мне рот купюрой, второй спешно расстёгивал штаны. Видеть я, прижатая животом к полу, не могла, но чуть выше колен почувствовала упавший на меня брючный ремень.

— Лежи тихо, — засопел мне Генрих прямо в ухо, обдавая горячим дыханием. — Если не будешь дурой, тебе не будет больно. Ты же не будешь дурой?

Я кивнула. Генрих убрал руку от рта, сжал мою шею, и тут пронзила такая боль, что я подавилась застрявшими в горле звуками. Чтобы не кричать прикусила губу, и начала медленно отсчитывать про себя секунды. «Пять… Двадцать, двадцать один…».

Ощущала резь в глазах, которые вываливались из глазниц от напряжения, сердце панически колотилось, а разум расчётливо и методично вычислял варианты выхода из ситуации. А точнее сказать, там, на полу моей спальни, под пьяной тушей Генриха во мне начал созревать план побега. Я поняла, что утробно ухающий от удовольствия демон меня просто так не отпустит, а Влад уже ушёл навсегда и больше не вернётся. А без него мне здесь делать было нечего. Может, когда-нибудь я как принц на белом коне вернусь и спасу его. Но это будет когда-нибудь потом.

Он заснул сразу, отвалился, как насосавшийся клоп.

Влад… нет, теперь уже Генрих крепко спал. Тут же, на полу. Я выбралась из-под тяжёлой руки. Отползла от Генриха на четвереньках, пытаясь приглушать боль. Огромный раскалённый кол всё ещё терзал мои внутренности. Доползла до ванной, с наслаждением села на мраморную плитку. Холод успокаивал боль. Дверь я не закрыла, и в свете, льющемся из прихожей, увидела, как на запястьях наливаются синяки. Мелко и противно саднило порванный уголок рта. И… был порван не только рот. Чуть переместившись в сторону, я увидела на плитке тёмно-коричневую кровь.

Демон надорвал что-то внутри меня.

Боль не хотела уходить, но я встала. Ополоснулась, насколько смогла, надела чистое бельё, прикрепив гигиеническую прокладку сзади и непривычно высоко. Прислушиваясь к храпу Генриха, принялась сосредоточенно и деловито перерывать квартиру. Я должна найти бывшую жену Влада. Берту. Как единственную ниточку, которая могла прояснить — что именно происходит.

Никаких упоминаний в доме не находила. Ничего. Ни свидетельства о разводе, ни закатившейся под узкое днище ванной губной помады, ни каких-то забытых записок, смятых в дальнем углу ящика с документами. Типа «Покорми кота» или «Вернусь поздно».

Но мне необходимо было с ней встретиться, прежде чем принять окончательное решение.

* * *

Генрих выходил из дома редко. Меня он выпускал, только забрав мой паспорт и телефон. Я не могла попросить помощи, потому что сказать мне было нечего. «В моём муже поселились демоны, и теперь я вынуждена жить с посторонними сущностями, которые издеваются надо мной?». Это звучит совершенно дико, и, думаю, что подобное заявление поставило бы меня в очень невыгодное положение.

Несколько недель я не решалась навестить Олега, меня пугала наша последняя встреча, но, преодолев стыд и смущение, я все-таки отважилась отправиться в магазин.

Сказала, что пошла за хлебом. Слава Богу, накануне вернулась Берта, она тыкала меня носом в плетёную хлебницу, указывая на то, что в приличном доме должен быть хлеб, как серый, так и белый. Она давила на мой затылок, а в нос забились крошки, они щекотали ноздри, и от этого очень хотелось чихнуть. Но я сдерживалась изо всех сил, потому что чихать на хлеб, даже если тебя вдавливают в него, как-то невоспитанно. Не делают так в приличном доме.

Главное: выйти в магазин она мне позволила. А пока то ли Генрих, то ли Алик шумно плюхался в ванной, я набила свою маленькую сумочку вещами, которые могли мне понадобиться первое время, и быстро выскользнула из квартиры.

— Милый, я ушла, — крикнула уже с лестничной клетки, захлопывая дверь.

Телефон остался у Генриха, но паспорт удалось вытащить из его бумажника.