— А сколько вам тогда было? — интересуется Горохов; он всё ещё не очень верит, что шестиноги отстали от них, и поэтому каждые сто метров оборачивается назад.

— Не помню… Наверное, лет четырнадцать уже, мы уже долго шли, а брату, значит, тринадцать. Дошли мы тогда до Бунбая… Но там тоже всё умирало, люди уходили, дарги уже и туда забираться стали, и мы пошли дальше. Там я потерял брата.

— Дарги убили?

— Нет, местные, — Шубу-Ухай снова замолкает. — Там тогда было много людей ещё, большой был посёлок, пара тысяч человек, а места вокруг были… Там было очень голодно, местные ели тех, кто проходил мимо, не хуже даргов. Мы все тогда были слабы от недоедания, саранчи в тех местах было мало. Брат не смог долго бежать. Его догнали.

Это не удивило уполномоченного, в песках это было реальностью, одним из способов выживания. А Миша продолжал:

— Зато там мы с Церен добыли хорошую обувь. И дошли до Бирюсы. А там кочевали казаки, они нас приняли. То был курень Андрюхи Колбасина. Говорят, Колбасников курень до сих пор на Енисее кочует. И там Церен родила мне первую дочь.

— О… — «Вон даже как!». Горохов был удивлён. — Первую?

— Да, у нас было трое детей, — отвечает Шубу-Ухай.

«Трое детей? Было?».

Уполномоченный из деликатности не развивает эту тему. Но ему было интересно знать всё о Люсичке.

— Две девочки и парень, — продолжает охотник.

«Он говорил, что она была им с братом как мать».

Андрей Николаевич идёт за проводником, слушает внимательно; он боится, что Миша прекратит рассказ, и чтобы как-то стимулировать его, аккуратненько интересуется:

— А сколько же тогда было лет Церен?

— Не знаю; когда мы встретились… может, тридцать пять, может, тридцать восемь. Когда мы кочевали с казаками, когда добрались до Енисея… Тогда она родила третьего, ей было… наверное, уже сорок.

— А почему же вы ушли от казаков?

— Когда мы пришли, Бирюса уже пересыхала. И мы с нашем куренём и ещё с двумя куренями шли по реке вверх. Все тогда шли к Енисею. Там было много воды, много еды, много стеклянных рыб для моторов. Мы поставили курень возле места Бор, там были рыбные места и ключи с хорошей водой, постоянно приходилось воевать… Другие казаки, местные, не хотели пускать к воде наши куреня. И тогда у нас ранили пару казаков, мы искали лекаря и нашли… Жил там в пустыне один… Атаман нам с Церен сказал ехать с ранеными к врачу. И он всех вылечил за три недели… У него были ванны под землёй, ванны с жижей… А сам он нам не показывался… Мы его не видели, а потом он попросил Церен помогать ему. И атаман сказал: пусть Церен помогает ему, Андрюха думал, что врач будет нам лечить наших казаков. И Церен остались у доктора… — тут Шубу-Ухай замолчал.

И Горохов додумал и договорил за него:

— А этот доктор… Он оказался пустынным Отшельником?

— Нет, нет… — проводник продолжал свой путь среди зелёных кактусов в человеческий рост. — Это был Дёмин, один из пророков Отшельника. Ну… она осталась с ним, сначала приходила раз в пару недель, я просил её побыть с нами, но она… не слушала меня. Говорила, что нужна Дёмину, — тут в голосе Шубу-Ухая послышалась Горохову то ли горечь, то ли обида. — Она стала всем рассказывать эти все рассказы про обновление… Ну, там это всё… Ты знаешь, да? Слышал, наверное?

— Знаю. Слышал, — сказал охотнику уполномоченный.

— А ещё стала уводить стариков и больных людей к Дёмину. Говорила, что там им будет лучше. А за это давала атаману хорошие лекарства и лечила раненых. А он рад был.

Охотник замолкает. А уполномоченный хочет слушать про пророка Дёмина и Люсичку дальше.

— А ты сам не уверовал в перерождения?

— А мне и не надо было, — отвечает Миша. — Она один раз пришла, как раз перед осенним сезоном воды, и сказала мне: меня не будет семь месяцев, а потом я приду, но буду другая. Ты той другой верь, когда она скажет, что это я, — тут Миша остановился и обернулся… И вдруг поднял руку. — Андрей! Стой! Паук!

Горохов сразу замер, стал осматривать себя. И тогда Миша быстро шагнул к нему и одним движением стряхнул с его левого рукава роскошного, большого, белого паука и тут же раздавил его башмаком. И сказал:

— Тут их много будет!

— Знаю, — ответил Андрей Николаевич, — в сезон воды им норы заливает, они на растительности от воды прячутся.

— По сапогу залез, — говорит Шубу-Ухай, а сам продолжает осматривать Горохова со всех сторон.

— Да, — соглашается тот, в свою очередь осматривая проводника, — они твари ловкие, — и тут же добавляет, указывая на ближайший куст колючки среди двух больших кактусов, — ещё один.

На кусте, цепляясь за колючки длинными лапами, неловко барахтался ещё один небольшой паук.

— Интересно, шестиноги боятся пауков? — говорит уполномоченный.

— Не знаю, — отвечает Миша. — Наверное.

Они снова движутся по склону вниз, а солнце, поднимаясь всё выше, начинает сушить почву, в воздухе висит не привычная для Андрея Николаевича сухость степи, а насыщенная, даже тяжёлая духота, от которой рюкзак кажется ещё тяжелее. А ещё у него опять не всё в порядке в сапогах.

— Миша, нужно переобуться.

— Да, мне тоже… — откликается тот. — Ещё ночью думал.

Они тут же находят камень, у которого останавливаются и скидывают рюкзаки. Ноги у Горохова непривычно распухли от влаги.

И это ему не очень нравится. Он, сняв мокрые портянки, некоторое время сидит, давая возможность коже ног проветриться. Его рюкзак, промокший ночью, так ещё и не высох, так что достать свежие портянки ему неоткуда.

— Миша…

— А, — откликается проводник. Он тоже пытается проветрить ноги.

— А ты узнал Церен, когда она вернулась?

— Узнал? — охотник усмехается. — Как её было узнать, если пришла совсем другая женщина? Ушла немолодая, пришла молодая. А у меня ещё сын болел, я на охоте был, дети были одни, младшего клещ укусил, дети от клеща болеют сильно. Температура. Она пришла, стала кричать на меня. А что я мог? У меня новой жены не было, чтобы за детьми смотреть, сам я в степи был всё время… А тут пришла какая-то женщина и на меня стала кричать.

— А другие люди её видели? Ну, новый её вид?

— Видели, видели.

— И что?

— Не верили, что это Церен.

— А это была она?

— Ага… — Миша стал наматывать портянки. — Она звала меня правильно… Только она знала моё имя, она сама мне его дала…

— Шубу-Ухай?

— Ага, — Миша