— Миша, — говорит наконец уполномоченный, протягивая прицел охотнику: на, смотри. — Если ты притащишь такого в Институт в Соликамске, тебе за него кучу денег дадут. Даже за дохлого.

— Нет, не стреляй, нельзя, они разозлятся, — отвечает ему Шубу-Ухай, но прицел берёт. — Не надо их злить.

— Не надо? — Горохов ухмыляется. — Так они на нас охотятся со вчерашнего дня.

На это Миша ничего ему не говорит, и тогда уполномоченный поднимает винтовку на вытянутую руку, чтобы шестиногие её видели, и кричит что есть силы:

— Не ходите за нами, иначе я всё-таки убью кого-то из вас! Слышите?!

И тогда происходит странное: из тумана на противоположную от людей сторону низины выскакивает ещё один зурган. Существо очень быстро взлетает к своим собратьям, становится рядом с ближайшим сородичем, смотрит на людей и тоже поднимает переднюю лапу, как и Горохов, вот только ничего не кричит в ответ.

А потом тот, что стоял на скале, скатывается с неё вниз и направляется прочь по склону, уходит очень быстро, и все остальные шестиноги тут же уходят следом за первым.

— Они поняли, — Миша наконец отдал Горохову оптику.

— Что они поняли? — уточнил уполномоченный. — Поняли, что я убью их, если не отстанут?

— Нет. Они поняли, что мы поняли, что они нас понимают, — сформулировал проводник.

Горохову потребовалось несколько секунд, чтобы разобраться в смысле сказанного. Потом он усмехнулся и произнёс:

— Ладно, пусть так, главное, чтобы не шли за нами.

— Не пойдут, — с какой-то детской уверенностью произнёс Миша. — Они ушли; может, мы прошли их землю, а может, признали в нас охотников, таких же, как и они.

Андрей Николаевич смотрит на охотника, усмехаясь под маской, все эти теории охотника кажутся ему… ну, как минимум, наивными. Но жизнь давно научила его не спорить с людьми верующими и не подвергать сомнению всяческие суеверия. И он только говорит проводнику в ответ:

— Хорошо, если так.

И они начали очередной подъём на склон. Но эти странные Мишины догадки природной и профессиональной настороженности уполномоченного не убавили. Помня, с какой лёгкостью шестиног, прятавшийся в тумане, взбежал на холм, он оборачивался назад каждые двадцать шагов и винтовку при этом на предохранитель не ставил. Впрочем, продолжалось это недолго.

Несмотря на скользкий и вязкий грунт, на плато они поднялись достаточно быстро и уже наверху, восстанавливая дыхание, посмотрели назад, на противоположный склон, и Горохов подтвердил правоту проводника:

— Да, возможно, ты был прав, Шубу-Ухай, кажется, они ушли.

А вместо того, чтобы покивать: да-да, я был прав, Миша вдруг говорит ему с некоторой застенчивостью в голосе:

— Слушай, Андрей… — и замолкает, как будто стесняется продолжать.

— Ну, что? — Горохов хочет знать, о чём завёл разговор проводник.

— Ты, это… — проводник всё ещё мнётся.

— Ну, говори же!

— Ты не зови меня Шубу-Ухай, — просит Миша.

Андрей Николаевич молчит, но вопрос напрашивается сам собой, и Миша без вопроса поясняет:

— Просто так звала меня Церен. Только она осталась в живых из тех, кто знал это моё имя.

— А-а, — Горохов поправляет лямки рюкзака. — Ну хорошо, Миша, не буду. Ну что, пошли?

— Да, пошли.

Они прошли десяток шагов, ну или, быть может, два… И тут перед ними открылось зрелище, которого уполномоченный не видел ни разу в жизни.

Склон, по которому они должны были идти вниз, вовсе не был чёрен, как чернеет от плесени пустыня во время сезона воды. Покатый спуск, тянувшийся на несколько километров и терявшийся где-то внизу, в ещё оставшейся от утра туманной дымке, был полностью, полностью зелёный. Всё, насколько хватало глаз, заросло кактусом, пучками зелёной травы и зелёной, готовой уже зацвести колючкой. Это было поистине роскошное зрелище.

— О, — Миша остановился, удивлённый увиденной красотой, — тут как на севере.

«Как на севере?».

Горохов сразу запомнил эти слова проводника. Но у него уже созрел вопрос, который в данную минуту интересовал его больше, чем воспоминания проводника про северные красоты.

— Миша?

— А?..

— А как ты познакомился с Церен?

⠀⠀

Глава 21

— Да… — Шубу-Ухай взглянул на своего попутчика; было видно, сомневался, — долго рассказывать.

— Нам ещё два дня идти, — напомнил ему уполномоченный.

— Ну… — Миша согласился. — Я её с молодости знаю. Мои родители работали на китайцев, на китайском заводе, где делали чугун, — он помолчал, — я уже и не помню всего. Нам платили водой. Мы так радовались с братом, когда родители приходили с работы и приносили воду. Вода была плохой, даже не опреснёнка — перегонка, но всё равно нам нравилась. В неё добавляли кислоту, чтобы не было привкусов. Она была кислой… — и тут он взглянул на Горохова. — Идти надо.

— Пошли, но ты рассказывай, — отозвался тот.

— Ладно, — Миша стал спускаться по зелёному плато, а Горохов шёл в паре шагов за ним. — Потом нам сказали, что всё… завод закрывают, и все, кто там работал, решили идти на север, там в Узруме воды оставалось совсем мало. И все пошли. Взяли всё, что можно унести. Грузовиков на всех не хватало, мало было грузовиков. Ну и пошли вдоль Деби.

— А Деби — это что? Река? — уточнил уполномоченный.

— Ага… Маленькая… Ну… Сначала шли с солдатами. Но солдаты долго идти с нами не могли, люди были с поклажей, с детьми, шли медленно, солдаты стали уходить вперёд. С нами осталось немного солдат. А остальные ушли. Многие люди старались идти быстро, чтобы не отставать от солдат, но другие шли медленно, все растянулись… А солдат, что охраняли людей, было мало, вот тогда и появились дарги.

Миша замолчал, и они несколько десятков метров шли молча. Горохов не просил проводника продолжать рассказ, но тот, чуть подождав, начал сам.

— В общем, после одной ночи мы остались в барханах с моим братом Удеем одни. Больше никого не было. У нас ничего не было, ружьё с одним патроном и кусок сети для ловли саранчи, всё… Бежали-бежали, и встретили среди барханов её.

— Церен?

— Ага. Она тоже была одна. Тоже бежала и пряталась от даргов. Брат мой плакал, а она сказала, что потеряла всех детей, но не плакала. И ему тоже запретила. Сказала, что если он будет плакать, то дарги услышат и придут за нами, — Шубу-Ухай, кажется, усмехнулся. — Он больше никогда не плакал. И мы пошли втроём. Дошли до Уды и пошли по реке. Шли от селения к селению, а нам не были рады, нигде. Вот мы и шли. Год, наверное, шли. Сначала Церен была нам как мать. А потом стала