– Я не возражаю, – сказала Фрейдис, – только я не понимаю, о чем вы говорите. Какая скала похожа на шишку, Толстый Волк?

– Да вон та, – сказал Волк.

– Мне кажется, больше похоже на человечка без рук… Но это никакая не шишка. Как думаешь, кто живет в тех больших норах?

– Бурундуки, – сказал Волк. И, словно в подтверждение его слов, справа от них возникло какое-то движение, и два бурундука взбежали по вертикальной скале, поднялись на вершине на задние лапки и поглядели вниз на вновь прибывших.

Они топали дальше, углубляясь в Гибельные Земли.

Появлялось все больше и больше животных, отчего это место показалось Сассе не таким уж и удручающим. Крольчата скакали между кочками травы, усеянной фиолетовыми цветочками, и на всех скалах восседали остроносые птицы или бурундуки. Парочка толсторогих баранов легко спустилась с ближайшего утеса, обрушивая с каждым грациозным шагом по маленькому камнепаду.

– Ого, а вот это явно шишка-победитель, – сказал Волк, когда впереди появилась самая большая фаллическая скала.

– Ну, о чем ты опять? – не поняла Фрейдис.

Сасса невольно подавила смешок.

Вот одна из причин, возможно, даже главная причина, почему Сасса Губожуйка так сильно любит Толстого Волка. Он всегда умел подбодрить. Словно от его заразительного счастья животные и цветы выбирались из укромных мест, чтобы украсить собой день. Несмотря на их отчаянное положение, Сасса ощутила проблеск оптимизма.

А потом они завернули за поворот.

Долина сузилась, и дорога шла теперь между крутыми стенами лощины шириной шагов в пятнадцать. И с каменных стен лощины свисали тела мужчин и женщин, прибитые за руки гвоздями. Под каждым телом скалы были в красных и черных пятнах крови. И, словно украшения, повсеместно к стенам были прибиты человеческие руки, сотни отсеченных кистей рук, парами, на расстоянии шага друг от друга. Некоторые казались свежими, недавно отделенными от тел, от некоторых остались лишь белые кости, а остальные находились на разных стадиях разложения.

Самые разнообразные животные и птицы, и даже здоровенные осы с черными телами и красноватыми крыльями, пировали на телах и самых свежих из отсеченных рук.

И тут Сасса заметила, как одно из тел пнуло ногой пару жующих бурундуков, и она поняла. Подвешенные люди, истекающие кровью и пожираемые зверями, все еще живы.

Дорога привела их на вершину утеса, и перед ними снова раскинулась травянистая равнина, усеянная каменными выступами, самыми разными по размеру, начиная от человеческого роста до настоящих скал, бело-красно-желтых, некоторые с плоскими вершинами, некоторые острые. Эти голые каменные острова ярко сияли под солнцем, однако небо на севере было налито синевой, подернутой розовым, что означало настоящую бурю.

В этом месте со скал тоже свисали дюжины людей, а вокруг них – сотни отсеченных рук. И птицы с животными так и кишели, как в самых пышных лесах по весне, однако все эти милые зверушки собрались не ради фруктов и брачных игр, а ради плоти еще живых людей.

Тут же прохаживались гибельные с длинными копьями с наконечниками из тесаного кварца, они отгоняли животных и тыкали своим оружием в ягодицы висящих людей, чтобы текла кровь. Двое гибельных подволокли лестницы к одному из подвешенных к скале, который выглядел мертвым. Они рубанули кварцевыми топорами по его запястьям, и он упал, оставив на скале свои руки.

Что ж, с руками теперь все понятно, подумала про себя Ситси Пустельга.

Сознавая собственное лицемерие – оусла, если начистоту, вытворяла со своими жертвами на площади Солнца тошнотворные вещи, – Ситси Пустельга все равно ужаснулась виду подвешенных людей. Она шагала рядом с носилками Паломы Антилопы, держа впавшую в забытье подругу за руку. Неужели она умирает? Может быть, магически измененное тело Паломы нечувствительно к укусам пауков? Ситси оставалось только надеяться. Цвет кожи у покусанной воительницы так и не восстановился, хотя дыхание выровнялось.

Ситси предложила сменить кого-нибудь из носильщиц, однако Софи Торнадо с Чоголизой Землетрясение отрицательно помотали головами, обе угрюмые и клокочущие от гнева.

Как бы они ни жаждали мести, деревянные коробки на шеях, эти сомнительные украшения, напоминали об их бессилии.

Оусла и вута – двое без сознания, остальные мрачные, словно мятежники, идущие на казнь через торжествующую, хохочущую толпу, – следовали за Чапой Вангвой к вершине самой высокой скалы.

По бокам дороги стояли многочисленные аккуратные хижины на легких каркасах, со стенами и крышами из травяных циновок, а прямо в скалах были вырублены жилища с темными дверями. Семьи гибельных наблюдали, как они идут. На шеях зевак не было коробок с пауками.

Наконец они вышли на широкую и плоскую белую площадку, во многих местах покрытую темными пятнами. Вокруг прямо в породе были выдолблены амфитеатром сиденья, а там, где их не было, стояли ярусы деревянных скамеек. Такая же арена для представлений, как и на площади Солнца. Пятна – от крови. И как много. Ближе к центру пятна сливались в одну темную заплату в пару дюжин шагов в диаметре.

Ситси застонала. Как поэтично, что оусла встретит свой конец в окружении толпы на такой же арене, на которой они сами уничтожили столько людей. Во всяком случае, поэтично, если рассуждать объективно. А вот если субъективно, это серьезно выводило из себя.

– А вот и Кин Бешлов! – звучно объявил Чапа Вангва.

Человек приближался к ним, шагая на руках, спиной вперед. На каждой ягодице у него было нарисовано по большому глазу, а на ногах надеты непомерно большие лохматые башмаки. Но больше никаких украшений или одежды.

Он перевернулся и встал на ноги, тяжело дыша. Он был совершенно безволосый, если не считать полоски бороды, подчеркивавшей линию подбородка. Маленький, но жилистый, поджарый и мускулистый, с удлиненным и тонким пенисом; хотя Ситси не особенно в этом разбиралась, ей показалось, у него нет мошонки. И еще он был грязный, словно нарочно извалялся где-то. Но это как раз нормально для перевертышей – они так моются.

– Всех бед, дешевые негодяи! – прокричал он тонким пронзительным голосом. Он пританцовывал, перетаптываясь с ноги на ногу. – Вот место, где вы прекрасно проведете время и конечно же не умрете. А я не Кин Бешлов, и я счастлив пропеть это скорбное прощание.

Ситси уже приходилось сталкиваться с перевертышем, в одной деревне, куда оуслу отправили наказать жителей. Чоголиза тогда заткнула перевертышу рот, свернув ему шею, чтобы лицо смотрело за спину. Даже сейчас, когда ей недоставало жестокости гремучей змеи, Ситси не сожалела о том убийстве. Ситси презирала перевертышей. Они противоречили только ради того, чтобы противоречить, и считали себя по этой причине удивительно умными. Ничего подобного! Любой идиот