– Да отчего же, Мишель?

– Некрасиво. – Врубель ловко запрыгнул в коляску. – Теперь можно ехать!

Своим стремлением к красоте Врубель удивлял даже художников. К любому занятию он приступал не иначе как тщательно одевшись и причесавшись – даже у мольберта выглядел английским денди. За изысканную опрятность и особую выправку, да еще за пристрастие к английскому элю, Врубелю чуть было не присвоили прозвище «Англичанин», но тут он решительно запротестовал.

– Англичанином называют моего друга, скульптора Бориса Эдуардса, – заявил Врубель. – И этого достаточно. Двух Англичан в русском искусстве быть не может!

Однако при всех странностях Врубеля его поведение оставалось настолько естественным, что и самый злой язык не обвинил бы его в позерстве или высокомерии. Нет, он не играл красивого и утонченного чужака – он был им, был настолько привычно, что и сам не обращал никакого внимания на свою инаковость. Даже его замечания в адрес товарищей, из других уст прозвучавшие бы обидными словами, не вызывали возмущения. К ним отчего-то хотелось прислушиваться. К тому же Врубель успевал полюбоваться самыми неожиданными вещами, чаще всего такими, мимо которых даже люди искусства проходили, не обращая внимания.

Однажды Врубель замер перед окном мастерской, долго разглядывая что-то – как показалось друзьям, ветви клена с зелеными листьями, особенно яркими при свете солнца.

– Нет, не то, – отвечал Врубель Серову, не отрывая глаз от окна. – Не листья. Просветы воздуха между листьями! Нет, Валюша, тебе такого не нарисовать!

– Как же их рисовать, если воздух не видно? – изумился Серов. – Нарисуешь ветви, нарисуешь листья, будут тебе и просветы воздуха – сами собой образуются!

– Можно, Валюша, можно! – прищурился Врубель. – Ты просто рисовать не умеешь!

Серов не обиделся и даже не удивился: эту фразу они с Коровиным слышали от Врубеля чуть ли не каждый день. Друзья уже знали, что за этим последует рассуждение о сложности рисования – когда одинаково плохо выходит все, вплоть до деревянных кубиков. О том, что необходимо постоянно упражняться в рисовании, оттачивая мастерство, а не рассуждать о нем. Друзья понимали, что во Врубеле заговорила методика их общего учителя – незабвенного профессора Чистякова. Стало быть, Врубель не злословил – он лишь возвращался к пройденному.

– Мишель, – полюбопытствовал Серов через две недели после приезда Врубеля в Москву, – скажи, что ты собираешься делать дальше?

– Рисовать, – запросто ответил Врубель. – Разве мне остается что-то иное? Вот только…

Он подошел к печке и, пошарив совочком в горячей золе, выудил оттуда пару запеченных яиц.

– Кто желает угоститься? – предложил он Серову и Коровину.

– Это весь твой обед? – в один голос удивились те.

– Да, и предостаточный! В Киеве мне случалось довольствоваться простым черным хлебом с редиской. У того кушанья занятное свойство – может взбодрить не хуже хорошего кофея! Так что скажете? – Врубель подул на горячие яйца, перекатывая их из руки в руку. – Не хотите? Тогда так!

С этими словами он достал из-под стула бутыль ликера, разлил его в три стакана и развел водой.

– Рецепт древних эллинов. Чудесно утоляет жажду. Прошу вас, господа!

– Я немного не об этом, – снова заговорил Серов. – Рисовать можно в разных городах, и везде по-разному. Просто мы с Костей видим, что ты как будто вовсе не торопишься возвращаться в Киев.

– Хм… – только и произнес Врубель.

Дело в том, что замечание Серова было совершенно справедливым.

Уже больше двух месяцев прошло с тех пор, как Врубель покинул Киев, и теперь он заметил, что не скучает по уже привычному городу, и даже не против подыскать себе другой. Надежды найти свое место в Киеве таяли с каждым месяцем. К тому же туда после выхода в отставку решил переселиться его отец. Это означало, что в Киеве у художника скоро станет одним строгим и весьма неблагосклонным критиком больше. Врубель-старший уже так привык сомневаться в любом поступке своего чудаковатого сына, что ждать от него чего-либо, кроме недовольства, не приходилось. Так совсем недавно было в Казани. Так будет и в Киеве, соберись двое Врубелей в близком соседстве.

– Так вот, Мишель, мы с Костей и хотели у тебя спросить, – продолжил Серов. – Куда ты думаешь податься? Мы чуть было не заключили друг с другом пари!

– На что бы поставил Костя?

– На Киев! Ведь ты – мастер церковной живописи.

– А на что ты?

– На Петербург, конечно! Ведь там наша с тобой alma mater!

– А хотите, я рассужу вас? – хитро улыбнулся Врубель.

– Рассуди, конечно! Кто же рассудит, если не ты?

– Так вот, не то и не другое, господа! Не Киев и не Петербург. Я хочу остаться здесь, в Москве. Первым делом потому, что здесь вы, и мне этого достаточно. О прочих аргументах подумаю как-нибудь потом, на досуге.

– А чего тут думать? – вступил в разговор до сих пор молчавший Коровин. – Юбилейную дату Крещения Руси в Киеве уже отпраздновали. Значит, теперь последует затишье, пока все причастные переведут дух.

– Над прежними прожектами уже работают, а новых ждать не приходится, – добавил Серов. – Вот и получается, что вариант с возвращением в Киев – не из лучших. Остается Петербург.

– А в Петербурге академисты и передвижники борются друг с другом, – парировал Коровин. – Борются так рьяно, как будто в этой борьбе весь смысл их существования, а самое изобразительное искусство скорее для забавы. К слову, Миша, хочу спросить – к кому из них примкнул бы ты?

– Я полагаю, это риторический вопрос? Ты же прекрасно знаешь, что я ни с теми и ни с другими. Все оттого, что у меня-то искусство – не забава. Оно просто жизнь. Естественное мое состояние. Когда рассуждаешь и живешь таким образом, на борьбу с другими не хватит ни времени, ни сил. Мне случается сомневаться, но только не в этом!

– Значит, и Петербург не для тебя, – заключил Коровин.

– Ну я туда и не спешу, – кивнул Врубель. – Равно как и в Киев.

– Поэтому лучше всего тебе остаться здесь, в Первопрестольной, – заключил Серов. – Впрочем, ты и сам решил поступить именно так.

– И это самое верное решение! – горячо добавил Коровин. – В Петербурге, воля ваша, только холод и слякоть, теснота и гордыня! А здесь – простор для исканий и настоящая жизнь! То ли еще будет! Москва, пожалуй, тем лучше Петербурга, что любой может найти здесь себя! И не только себя, но единомышленников, и учителей, и благосклонную публику, и всего этого в достаточном количестве – знай только работай да ищи!

– Сказал бы я, Костя, что ты истинный москвич, и всяк кулик свое болото хвалит, – покачал головой Серов. – Но сейчас я, сам уроженец Северной Пальмиры, признаю, что ты прав.

– Словом, оставайся, Миша, с нами в Москве! Будет здесь и признание, и творчество – сколько душе твоей угодно!

Врубель