– он уместился бы едва ли до колен, может статься, вырвался бы наружу и улетел с картины, покинув собственное творение. Но это было невозможно – Врубель придал ему позу вроде той, в какой изобразил когда-то заснувших римских стражников. Гигант сидел, весь подобравшись, обхватив колени руками. Был ли он молод или же, наоборот, стар? Его мускулистый торс принадлежал зрелому мужчине, но лицо оставалось юношеским. В непомерно больших черных глазах отражались всполохи раскаленного неба. И в них же блестели слезы – едва заметные, видимые лишь самому внимательному взгляду…

Обнаженный по пояс, темнокожий, могучий и полный жизни, гигант скорбел.

Врубель нанес последние мазки и принялся убирать кисти и краски – работа над картиной была завершена. Более того, художник наконец-то почувствовал удовлетворение – многие месяцы он искал сюжет, кружил вокруг образа, который никак не мог уловить, и сейчас его поиски увенчались успехом – он сам прекрасно понимал это. Врубель почувствовал необыкновенную легкость – такую, от которой хочется петь.

Открылась дверь, и на пороге появился хозяин мастерской и всего дома. Уже немолодой, среднего роста и крепкого, можно сказать, богатырского сложения. На широких плечах ладно сидела большая круглая голова; высокий, с обширными залысинами лоб, нос с небольшой горбинкой, длинные густые усы и борода, большие карие глаза смотрели с доброжелательным вниманием – таков был портрет вошедшего.

Здесь, в мастерской, хозяин нередко трудился и сам, прилежно занимаясь ваянием, однако неотложные дела последнего месяца совсем не оставили ему времени для творчества. Но что в присутствии хозяина, что без него в мастерской непременно кто-нибудь трудился – его ли сыновья, художники ли, остановившиеся в гостеприимном доме Мамонтовых.

– Доброго дня, Михаил Александрович! – Громогласный бас хозяина пророкотал в стенах мастерской по-особенному торжественно.

– Здравствуйте, Савва Иванович! – учтиво поклонился Врубель. Он не ожидал встретить хозяина сегодня и теперь был рад вдвойне – к радости от завершения работы прибавилась радость от возможности сейчас же показать ее Савве Ивановичу – человеку, в равной мере одаренному талантами коммерсанта и ваятеля.

– Как вам мастерская? – весело спросил Мамонтов.

– Она превосходна, – улыбнулся Врубель. – Здесь вдоволь воздуха и света – чего еще желать?

– Я полагаю, вдохновения, – улыбнулся Мамонтов.

– Вдохновение приходит во время работы, – отвечал Врубель. – Лучшего времени для него и придумать нельзя! Хуже, когда оно настигает там, где работать нет возможности. Тогда художник вынужден обходиться тем, что есть под рукой. Или же просто терять вдохновение попусту.

– Еще хуже, когда вдохновения не дождаться, – заметил Мамонтов.

– Тогда только работать. Пока оно не соблаговолит прийти, дорогой Савва Иванович!

– Да, совершенно верно! А вы, я вижу, завершили свою картину?

– Не одну, – серьезно сказал Врубель. – Много, много картин, рисунков и скульптур, начатых и не завершенных ранее. Я, право, потерял счет своим попыткам изобразить Демона. И наконец сам могу признать, что мои труды над ним завершены. Теперь он наконец-то оставит меня в покое. Не будет без конца просить, чтобы я воплотил его. Признаюсь, этому я рад больше всего прочего.

– Демона? – с веселым удивлением переспросил Мамонтов. – В Киеве вы трудились над росписью храмов, писали ангелов и святых. Сейчас, стало быть, решили уделить внимание лукавому?

– Нет, что вы! – отрицательно покачал головой Врубель. – Мой Демон – не дьявол. Я могу говорить об этом бесконечно долго. Сатану или Мефистофеля я изобразил бы совершенно иначе. И пожалуй, с куда большей легкостью. Они, в конце концов, обращены к людям, постоянно стараясь совратить их. Мой же Демон… Его заботы совершенно о другом.

– Он не выглядит злым, – заметил Мамонтов.

– Я не собирался писать его злым, – кивнул Врубель. – Он скорбящий, он одинокий. И вместе с тем – властный и величавый. Не зло играет здесь ведущую роль!

– Что ж, это радует! – широко улыбнулся хозяин дома. – Не то Елизавета Григорьевна уже объявляет вас чуть ли не безбожником!

– Елизавета Григорьевна видела только эскиз, – виновато развел руками Врубель. – Моя вина, что сказал ей название, но не потрудился объяснить, кто таков мой Демон! Он близок к Демону из поэмы Лермонтова, но и здесь нет полного совпадения. Однако к нему мой Демон гораздо ближе, чем к Сатане!

Савва Иванович долго и внимательно разглядывал картину. Он почти ничего не говорил, лишь одобрительно кивал, переходя с места на место.

– Весьма достойная работа, – сказал он. – Хотя и не похожая ни на одну из тех, что я видел. Эти грани – ведь они создают сходство с витражом?

– Не без этого. Но сам Демон состоит не из граней.

– В нем чувствуется великая сила, – отметил Мамонтов.

– Великая, но не находящая применения, – уточнил Врубель. – Никому не нужная сила. Тот, кто обладает ею, более прочих рискует в конце концов сделаться злым и разрушительным.

Проездом в Москве

Случается так, что жизнь требует перемен, но осознать это – еще только половина дела. Вторая половина заключается в том, чтобы решиться и начать действовать. Если же осознание и действие запаздывают, на помощь может прийти случай. Иногда этот случай таков, что связать грядущие перемены с ним никому не придет в голову. Таким случаем для Врубеля, прозябающего в Киеве, оказалось закрытие Харьковского военного округа.

Отец Врубеля – окружной военный судья, получил новое назначение, на этот раз в Казань. Там пожилой полковник серьезно заболел, и Врубель-младший срочно выехал из Киева, чтобы навестить отца. На обратном пути из Казани художник остановился в Москве – как думалось ему тогда, совсем ненадолго, чтобы повидаться с друзьями по Академии – Валентином Серовым и Константином Коровиным.

Серов и Коровин работали вместе, деля на двоих одну мастерскую. Они слыли друзьями не разлей вода, им даже придумали забавное общее прозвище – Серовин. Серов и Коровин знали Врубеля давно, оба признавали его творчество гениальным, а поведение – странным. Все вместе привлекало Серовина к Врубелю еще сильнее. Быть может, гениальность Врубеля для друзей-художников перевешивала его странности, а может, первое закономерно вытекало из второго. Как бы то ни было, Коровин и Серов с нетерпением ждали приезда Врубеля в Москву и радушно приняли его. Теперь работу и досуг художники делили на троих.

– Мишель, ну где ты? Едем уже! – громко позвал Коровин.

Двое приятелей сидели в коляске, готовые ехать на пикник, ждали только Врубеля.

– Сейчас, Костя, сейчас! – донеслось из палисадника.

Несколько минут спустя над подстриженными кустами показалась белокурая голова. Врубель спешно подошел к коляске с большим пучком желтых одуванчиков в руках. Он разложил цветы на сиденье коляски и соорудил из них пару аккуратных шарообразных букетиков с такой сноровкой, точно несколько лет до этого трудился в цветочном магазине. После приладил букетики к упряжи лошадей.

– Вот так, другое дело, – приговаривал он. – Выехать куда-либо с тем, что