орнаментами арку в южном приделе церкви. Врубель принялся за дело с усердием, необычным даже для него. В орнаментах художник мог выразить то, что сам он искал и вырабатывал в течение многих лет, – собственный неповторимый стиль.

«Здесь будет звучать музыка, – подумал художник. – Чистая, прекрасная духовная музыка. Отчего мне не попытаться залучить звуки музыки в стенопись? Тем паче я знаю, как следует исполнить это!»

И Врубель дал волю фантазии. Его орнаменты вились по стенам подобно мелодии – настолько удивительно сочетались линии и краски. Тем, кто видел эти фантастические разводы, неизменно приходило на ум сравнение со счастливыми снами – плавными и музыкальными.

Орнаменты Врубеля приняли благосклонно, и теперь художник надеялся, что ему закажут более крупные работы – за несколько лет жизни в Киеве он не раз обращался к сюжетам из Нового Завета. Было среди них и «Моление о чаше», был и мрачный, почти пугающий «Надгробный плач» – сюжет, неизвестный православной традиции, но не раз писанный итальянскими художниками. Был и чудесный «Синий ангел» с кадилом и свечой в руках. И теперь художник подготовил эскиз «Воскресения Христова».

«Воскресение» напоминало триптих: по бокам художник написал две фигуры святых – легких, почти ангелоподобных. Ниже расположил двух спящих римских стражников – их темные тела бугрились мускулами, и сами стражники смотрели неимоверно тяжелыми, словно грубо высеченными из бурых гранитных глыб. В противовес им живыми и легкими смотрели цветы, что распускались в нижней части по центру. Выше цветов из гроба восставал Иисус Христос. За его спиной в стороны и вверх расходилось крестообразное свечение.

Когда эскиз был готов, Врубель представил его комиссии. Он был почти уверен в том, что работу примут.

Члены комиссии – в большинстве своем лица духовного звания – молча рассматривали «Воскресение». Наконец они заговорили, и заговорили так, что Врубель вскоре потерял связь в сказанном, а речи всё звучали и звучали. Позже, работая над самыми разными заказами, художник научился понимать, что за пространными речами люди обыкновенно прячут отказ, либо такой, который не могут объяснить самим себе, либо такой, на который не имеют морального права. Тогда они становятся похожи на нерадивых студентов, не готовых к экзамену, – такие изо всех сил стараются заговорить-заболтать экзаменатора, лишь бы тот не заподозрил их незнание предмета. Вот только на экзаменах такие невежды находятся в слабом, заведомо подчиненном положении. Куда хуже, если они оказываются в своем праве и берутся определять чью-то судьбу – пусть хотя бы в пределах оценки написанной на заказ работы.

– Эти фигуры в нижних углах, – заговорил один из священников. – Что они означают?

– Спящие римские стражники, – с готовностью ответил Врубель.

– Но ведь они не похожи на воинов! Ни оружия, ни знаков власти… Ни одежды, прямо скажем! Это скорее рабы, чем воины!

– Их тела свернуты едва ли не в клубок, особенно у того, что справа! – вступил второй. – Где вы видели, Михаил Александрович, чтобы люди спали в столь неестественных позах?

Врубелю захотелось спросить в ответ, где уважаемый член комиссии видел Воскресение Христово. Не без труда он воздержался от этого. Приговор был ясен, хотя его еще не облекли в отчетливую форму и продолжали выносить. Казалось, конца ему не будет.

– Правая часть росписи придется на дверцу в стене, – со знанием дела добавил третий священник. – Нехорошо, если дверь будет открываться прямо по фигуре святого. Дверной проем там необходим, заделать дверцу невозможно.

Все закончилось отказом от дальнейших услуг Врубеля во Владимирском соборе.

Умом Врубель понимал, в чем настоящая причина отказа. В убранстве собора преобладали росписи Васнецова – прекрасные, но совершенно несхожие по стилю с теми, что предложил Врубель. Разница стилей сказывалась даже в орнаментах работы Врубеля и Васнецова, однако они, не иначе как по счастливому совпадению, гармонировали между собой. С росписями более крупными достичь той же гармонии было бы невозможно.

– Держись, Михаил Александрович, – сказал ему Прахов. – Никто не сомневается в том, что ты исключительно талантлив. Но для твоих росписей пришлось бы построить особенный храм. С освещением, устроенным особым образом.

Многие, знавшие Врубеля близко, считали, что он относится к своим завершенным работам с каким-то непостижимым небрежением, едва ли не с безразличием. Как бы то ни было, сейчас Врубель испытал самую настоящую досаду. Он только недавно оправился от первого поражения, нанесенного ему здесь же, в Киеве, пару лет назад, как тут же последовало второе.

Едва получив надежду на продолжение по-настоящему достойных работ и становление мастером храмовой росписи по примеру многих титанов Возрождения (Врубель нет-нет да вспоминал о старинных итальянских мастерах, вдохновляясь их примером), художник снова остался не у дел. Его опыт, изыскания и наработки последних лет – все, что было собрано со дня первого приезда в Киев, – в самый ответственный момент сделались ненужными.

Он представил себе, как снова будет перебиваться случайными заказами и выслушивать недовольство людей, едва знакомых с живописью, пошлое недовольство, вызванное тем, что живописное полотно не схоже с модной теперь фотографией. Как будет раскрашивать те самые фотографии, чтобы иметь постоянный заработок. Как будет искать отдушину в чудачествах, постепенно зарабатывая славу городского сумасшедшего – о, сумасшедших за время работы в Кирилловском монастыре Врубель нагляделся предостаточно! «Не дай мне Бог сойти с ума, уж лучше посох и сума…» – строки Пушкина неизменно вспоминались ему при виде обитателей психиатрической лечебницы при монастыре.

Допускать всего этого не хотелось. Может, стоит принять предложение отца? Переехать в Харьков, писать официальные портреты членов императорской фамилии и высших сановников? Если эта работа претит, то сестра Нюта будет рада ему в Оренбурге – в ее учебном заведении для девиц открыта вакансия учителя рисования и живописи, а с этой работой Врубель справится легко и даже не без удовольствия… Но что же дальше? Полно, возможно ли там какое-либо «дальше»?

Художник снова ощутил себя неприкаянным. Всякая надежда заслужить признание казалась ему утраченной.

Завершить оформление Владимирского собора к девятисотой годовщине Крещения Руси не успели. Храм был освящен лишь восемь лет спустя, к приезду в Киев императора Николая II.

На мраморной доске при храме были высечены фамилии художников, работавших над храмовыми росписями. Фамилии Врубеля среди них не оказалось.

Голос Демона

На какое-то время Врубель не без помощи своего старого знакомого Николая Ивановича Мурашко сделался преподавателем Киевской рисовальной школы. Надо сказать, что давать уроки рисунка и живописи Врубелю было не впервой, однако ученикам рисовальной школы новый наставник показался совершенно непонятным.

Врубель не был похож на педантичного учителя, изводящего подопечных наставлениями и нотациями. Да хотя бы на учителя, просто способного пуститься в пространные объяснения – нет, Врубель обходился даже без