художника к витрине, где среди множества вещей, когда-то заложенных и в срок не выкупленных владельцами, красовались ювелирные украшения.

– Иногда их закладывают мастера, – поделился Дахнович. – Иногда промотавшиеся хозяева. Вторые всегда приносят изделия, первые порой несут и просто ограненные камни – они сами по себе представляют немалую ценность.

– Мне нет дела до ценности, – отозвался художник. – Я ищу красоту. Подошло бы даже битое стекло, поверьте мне!

– Верю, сударь, – вздохнул старик. – Видите ли, в юные годы я тоже хотел сделаться художником. Может, и сделался бы, но мой отец придерживался другого мнения, а я был примерным сыном…

– Я понимаю вас, – кивнул Врубель. – Прекрасно понимаю.

– И вот уже сорок с лишним лет я делаю гешефт, а искусство так и осталось для меня чем-то сродни волшебству. Только волшебство – не более чем выдумка, а искусство – совершенно материальная вещь! И при этом волшебная, вот ведь какое дело!

– Хм! – улыбнулся художник.

– Вы можете приходить во всякий день, когда открыт ломбард, сударь, – продолжил Дахнович. – Любуйтесь, вдохновляйтесь. Пусть это будет на пользу вам и вашей фантазии! Но послушайте моего совета – не забывайте вовремя кормить желудок! Говорят, художник должен быть голодным. Так вот, это бессовестная ложь! Голодный человек прежде всего зол. А кому нужна злоба, пусть даже яркая и талантливая?

И Врубель принял приглашение. Много раз он посещал ссудную кассу Дахновича. Здесь он мог наблюдать драгоценные камни сколько душе угодно. Он рассматривал их, пересыпал горстями и любовался игрой света. Художник видел то, что представлялось ему красотой в ее первозданном виде, еще не растворенной в окружающем. Он видел переливы цветов и улавливал тона – синие, лиловые, золотые, темно-вишневые, дымно-розовые, млечно-голубые, возможные только здесь. И здесь же мог увидеть и запомнить неисчислимое многообразие граней кристаллов. Художник чувствовал, что его фантазия понемногу оживает и набирается сил, что готовность к творческому поиску возвращается и крепнет.

Позже он написал портрет дочери Дахновича – тринадцатилетней Марии. Он изобразил бледную черноволосую девочку с огромными грустными глазами на фоне пестрого персидского ковра. Он вложил в руки девочки розу и богато украшенный восточный кинжал – знаки любви и смерти. Изобразил и множество украшений – по большей части тех, что успел рассмотреть в ломбарде Дахновича.

К удивлению Врубеля, Дахновичу портрет не понравился. Всегда благосклонный к работам художника, он отказался покупать картину. Немного времени спустя ее приобрел киевский коллекционер Терещенко.

– Сударь, – поинтересовался как-то Дахнович. – А что стало с тем рисунком морозных узоров? Я с удовольствием приобрел бы его!

Врубелю оставалось только пожать плечами – он и сам бы не вспомнил, куда девался рисунок, так впечатливший отца девочки, написанной на фоне персидского ковра.

Мимолетные творения

Даже тем, кто знал Врубеля близко, казалось, что художник творит легко, словно по волшебству. И троим детям Праховых, Коле, Оле и Елене, он неизменно казался настоящим чудодеем. Молодой художник по-прежнему был рад им – дети для него всегда оставались друзьями.

Однажды столяр принес дочерям Праховых две чисто выструганные дощечки для выжигания. Увидев их, Врубель попросил дать одну дощечку ему.

– Я сейчас напишу вам что-нибудь из поездки в Венецию, – сказал художник.

Взяв кисти и акварель, Врубель принялся за работу. Он увлеченно рассказывал о красоте венецианской лагуны и особенностях очертаний гондолы.

– Такого прекрасного, стройного силуэта лодки нельзя встретить ни в одном из мест! – улыбался он. – Точно в такой гондоле, с таким же мрачным, черным верхом, мы с Гайдуком ездили в Торчелло изучать чудесные мозаики в соборе.

Художник говорил, и на глазах у детей заблестела рябь спокойной воды, и по акварельной лагуне заскользила гондола. С написанного акварелью неба светило ласковое солнце, оно играло на поверхности воды и отражалось от стен старинных зданий. Глядя на акварель, никто и подумать не мог, что во время проживания в Венеции это место виделось Врубелю темным и угрюмым!

– Какой прекрасный, какой солнечный город! – воскликнула Оля. – Неужели это продолжается круглый год?

– Ну что ты! – ответил Врубель. – Там бывает и туманно, и пасмурно, особенно зимой. Но гондольера я напишу покрасивее того, что возил нас! Пусть будет радостным, под стать солнышку!

И на корме гондолы появился статный венецианец времен эпохи Возрождения, одетый в зеленый бархатный костюм вроде того, что носил когда-то сам Врубель.

– Наверное, такой красавец возил Дездемону и Отелло! – заметил Коля.

Врубель издал одобрительный носовой звук.

Затем он изобразил монастырь на маленьком островке, мимо которого проплывала гондола, и венецианский пейзаж был готов.

– Акварель впитывается в дерево, – пробормотал Врубель, обращаясь к самому себе. – От этого меняется оттенок… Так-так, понимаю!

С проворством фокусника он извлек баночку белой гуаши, добавил ее в акварель и принялся расписывать уже вторую дощечку. Художник действовал так легко и непринужденно, как будто живопись была для него не работой и даже не развлечением, а чем-то естественным вроде еды или дыхания. Часу не прошло, как на дощечке расцвел пышный куст сирени, написанный крупными мазками и невероятно живой с виду.

Врубель подарил обе дощечки дочерям Праховых.

Казалось, художник мог вдохновиться чем угодно, и для стороннего наблюдателя пути его фантазии оставались непостижимыми. Особенно странной казалась способность обращать неживые предметы, которые всякий раз писались с особенным тщанием, в одушевленные образы.

Однажды Врубелю на глаза попался отрез красивейшей золотой парчи. Художник задумал написать его и немедленно принялся за работу. Но одними лишь складками парчи, ниспадающей вниз со спинки стула, дело не ограничилось.

– Это достойно боярина, – прищурился Врубель на завершенный этюд. – Да что там боярина, царя!

Недолго думая, Врубель добавил пространства, доклеив сверху еще лист картона, и принялся писать на нем мужскую голову. Складки парчи вскоре превратились в роскошное одеяние на плечах государя.

– Напишу портрет Терещенко. – Художник вспомнил своего доброго знакомого, знатока искусства и коллекционера. – Он как раз Иван. При случае и Грозным может быть!

Но еще более удивительной чертой Врубеля оставалось то, что он совершенно не дорожил своими работами.

Однажды художник принес в подарок Эмилии Львовне свою новую акварель – ту, что сам он называл «Восточной сказкой».

Задумка этой работы пришла Врубелю неожиданно. И пришла здесь же, в салоне Праховой – несколько дней тому назад в нем читали на французском языке сказки «Тысячи и одной ночи». Врубель слушал вдумчиво, про себя удивляясь, как он до сих пор умудрялся оставлять без внимания удивительный мир арабских сказок. После на глаза ему попал чудесный персидский ковер – кажется, еще один экспонат в собрании профессора Прахова.

Свою «Сказку» Врубель написал за день с небольшим – многофигурную и пеструю, сотканную из множества ярких пятен. Художник