уверен, что в Академии его примут как должно – ведь он уехал в Киев не ради того, чтобы бросить учебу. Он по-прежнему уважал своего учителя, профессора Чистякова, но возвращаться в Академию не хотел. Дело в том, что теперь сватовство и отказ любимой женщины представлялись ему итогом не только общения с семьей Праховых, но и всей жизни с тех пор, как студент юридического факультета решил сделаться профессиональным художником. Теперь уже никаких дипломов не требовалось, что бы там ни говорил отец.

Перебираться к отцу в Харьков хотелось еще меньше. Само собой, о его любви и сватовстве к Эмилии полковник Врубель знать не должен – страшно даже подумать, как он выскажется об этом. В прежние времена для негодования отца хватало поводов не в пример меньших. Например, отсутствия диплома об окончании Академии – умолчать об этом точно не получится. А уж о том, чтобы скрыть охватившую Михаила апатию, не могло быть и речи.

– Молчуном и философом меня уже прозвали, – сказал себе Врубель. – Прозовут и нахлебником, или еще как-нибудь похуже. Только повод дай.

Как бы ни был плачевен итог, как ни сильна апатия, но нужно было жить дальше. Врубель вдруг вспомнил о городе своей юности и решил, что искать новой жизни и спасаться от тоски стоит именно там. К началу июля художник переехал в Одессу.

Об Одессе художник вспомнил не вдруг. Помогло одно неожиданное письмо, неизвестно каким чудом отыскавшее Врубеля в съемной киевской квартире. Писал старый товарищ художника, Борис Васильевич Эдуардс.

В гимназические годы Борис Эдуардс получил от товарищей прозвище «Англичанин», что было правдой, но лишь наполовину – англичанином, хотя и давно обрусевшим, был только отец Эдуардса. Когда-то Врубель и Эдуардс вместе посещали Одесскую рисовальную школу и слыли добрыми приятелями. После они снова встретились в Академии художеств в Санкт-Петербурге – Врубель учился на отделении рисования и живописи, Эдуардс – на отделении скульптуры. Недавно Эдуардс завершил учебу, вернулся в родной город и открыл собственную мастерскую.

«Здесь многое изменилось, – писал Англичанин. – За Рисовальную школу принялся сам великий князь, теперь в ней обновляется преподавательский состав. Будет новая учебная программа. Море работы, море возможностей, дорогой друг!»

Эдуардс приглашал Врубеля в Одессу, и тот, недолго думая, согласился.

– Здесь еще не успело развиться изобразительное искусство, – с воодушевлением говорил Эдуардс, принимая Врубеля в своем доме. – И теперь все будет иначе, мы, молодые художники, чуждые рутины и всяческой косности, сможем сделать так, чтобы оно процветало! Ты представляешь, Миша, в газетах пишут, что одесситы не хотят знать никакого искусства, одну лишь торговлю! Ведь это возмутительный поклеп!

– Ну, мне доводилось бывать в местах, где живут люди с натурой хомяков (Врубель имел в виду Бессарабию).

– Кого? – Эдуардс не расслышал или не понял, о чем идет речь.

– Hamsters, – пояснил Врубель.

– А как это проявляется у людей? – полюбопытствовал Англичанин.

– В трех целях всей жизни: поесть, поспать и околеть.

– Ну, здесь такого быть не может! Взгляни, как красива Одесса!

– Да, она заметно похорошела с тех пор, как мы окончили гимназию! Вижу, что труда и денег вложено немало.

– То ли еще будет! Ведь Одесса – не глухая провинция, а богатый портовый город! Иногда ее называют южной Пальмирой, и она непременно станет равной Петербургу в ближайшем будущем! Одесситы ценят музыку и театр, и с архитектурой не в ссоре. Значит, и живопись, и рисунки, и скульптуру полюбят – это уже в наших руках!

Врубель ответил одобрительным носовым звуком.

Вскоре Врубель начал понимать, что Эдуардс прав. И одесские журналисты, будь они неладны, правы в не меньшей степени!

В тот год Эдуардс сумел устроить свою персональную выставку в Малом биржевом зале – первую выставку скульптуры в истории Одессы. Работы Англичанина получили благосклонные отзывы публики – надо отдать Эдуардсу должное, ваял он превосходно, и его кипучая энергия била через край.

Увы, с живописью и рисунком в Одессе все обстояло не в пример хуже. Круг ценителей ограничивался преподавателями рисовальной школы. Состоятельные одесситы оставались равнодушны к картинам и могли понять разве что парадный портрет или натюрморт. В этих незатейливых направлениях они придерживались исключительно реалистичного подхода. Сталкиваясь с подобным, Врубель начинал скучать. Люди решительно не понимали теорию множества граней, искусно подмеченных рефлексов, игры воздуха и света, которую из раза в раз старался передать Врубель. Они были согласны лишь с тем, что улавливал первый, не самый внимательный взгляд. И довольствовались этим.

Однажды Врубель принялся писать по заказу портрет юноши по имени Николай – недавно умершего сына одного из управляющих морского порта.

Получив черно-белую фотографию юноши, Врубель обстоятельно расспросил заказчиков о тех чертах его внешности, которую фотография передать не могла, – о цвете кожи, глаз и волос. Не забыл спросить даже о росте и нраве юноши, чему заказчики искренне удивились.

– Полноте, Михаил Александрович! К чему такие подробности?

– Я нахожу эти сведения необходимыми, – коротко объяснил Врубель.

От родных Коли он слышал о его зеленых глазах, смуглой коже и темно-русых волосах. Он видел на фотографии тонкие черты лица, высокий лоб и острые скулы, видел задумчивый взгляд больших, чуть раскосых глаз. Врубель знал, что такая необыкновенная внешность, присущая, пожалуй, герою европейской сказки о феях, нередко складывается в российской провинции, чаще всего на Волге, Урале или в Западной Сибири, иными словами, везде, где великорусская кровь смешивается с кровью татар или черемисов. Про себя Врубель отметил, что юноша почти не имел внешнего сходства с отцом, однако без труда разглядел те же сказочные черты в его матери и сестрах. Вскоре художник принялся за работу.

Врубель писал быстро, и портрет был завершен в течение одного сеанса. Художник написал юношу в тени ветвей цветущего каштанового дерева. В широко раскрытых глазах отражалась зелень молодой листвы, но это показалось Врубелю недостаточным, и он добавил пару выразительных белых бликов – отражений соцветий каштана, светлых конусов, обильно украшавших зеленую листву.

Заказчики отметили, что Коля вышел удивительно похожим, но белые блики в глазах неожиданно показались им пугающими.

– Как же так? – спросил дядя юноши, отставной офицер. – У Коли были зеленые глаза, а здесь отчего-то белые?

– Не готово, не готово еще, – сокрушенно повторял отец Коли, разглядывая портрет. Он явно колебался, не желая показать собственного непонимания, которое отчего-то считал постыдным. Далее последовал невнятный набор фраз, который Врубель пропустил мимо ушей. Он уже научился легко отличать полезные замечания от пустой болтовни, и неважно было, кто произносил ее – богатый коммерсант или немолодой вечно пьяный унтер.

Врубеля пригласили к обеду. За столом царило неловкое молчание, и всякая попытка оживить беседу угасала сама собой. Художнику казалось, что он и есть причина этой