– Присядь.

– Одну минуту. Вот так. Я весь внимание.

– Я вижу, как ты живешь. – Отец говорил жестко, привычно чеканя каждое слово в намеренно коротких предложениях. – Мне это не нравится.

– Быть может, это удивит тебя, но мне тоже. Печальная вышла картина.

– Ты бы не ерничал, а дослушал до конца.

– Слушаю.

Михаил по опыту знал, что открытое сопротивление в разговорах с отцом бесполезно – оно только усиливало его напор, заставляя прилагать всё большие усилия для противодействия. Знал он и то, что неуступчивость может быть мягкой и кроткой внешне. Знал также и то, что в такой форме она наиболее действенна.

– Ведь это даже не бедность – это нищета! Самая настоящая нищета! Ни теплого пальто, ни теплого одеяла, из одежды только та, что на тебе! На твое положение нельзя взглянуть без слез! Разве к такой жизни готовит столичная академия?

– С этим не угадать, ты же прекрасно знаешь. Разве мало офицеров или чиновников с юридическим образованием прозябают подобным образом?

Врубель-старший покачал головой. В стеклах очков полковника отразились огоньки свечей.

– Отставить юридическое, – сказал он примирительным тоном. – Ты давно занят тем делом, которое считаешь своим, ты выбрал и освоил его сам. Мне досадно видеть, что этим делом нельзя прокормиться.

– Когда не получается этим, получается другим. Ведь я не только художник. Я и гувернер. Могу давать уроки иностранных языков, время от времени даю уроки тех же рисования и живописи.

– Не знаю, Миша, не знаю… – снова покачал головой полковник.

– Не сомневайся, папа. У меня большой опыт и отличные рекомендации. А то, что ты видишь сейчас, – лишь временные трудности. Мне жаль, что приходится принимать тебя, как ты выразился, в нищете, но так уж получилось.

– И что же ты намерен делать дальше? Ведь тебе уже тридцать лет, Миша!

– Творить, я же художник!

– Так вот послушай меня. Перебирайся в Харьков. Хоть завтра, вместе со мной. Или, буде на то твое желание, когда завершишь свои дела здесь. Само собой, если есть, чего завершать.

– Что я буду делать в Харькове?

– Там предостаточно работы для художника. Писать и рисовать ты умеешь, усердия тебе не занимать. Я все устрою. Будешь писать портреты членов императорской фамилии – на них большой спрос в каждом казенном учреждении города. Единым разом творчество и заработок, впору тебе. Затем к тебе потянутся заказчики из городского и губернского начальства…

– Нет, папа. Это занятие не подойдет мне.

– Отчего же не подойдет?

– Не хочу, – просто ответил Михаил.

Сделалось тихо. Отец и сын молчали, обдумывая услышанное. В печи гудел огонь, за окном ему вторил промозглый осенний ветер. Михаил разлил чай и пододвинул отцу чашку. Ни один, ни второй не торопились возобновлять разговор – оба ждали, точно присматривались друг к другу. Каждый прикидывал, чем продолжится спор, внешне так похожий на мирную беседу.

Вряд ли отцу и сыну удалось бы достичь согласия. Полковник Врубель, хоть и был здравомыслящим и прекрасно образованным человеком, все же повторял ошибку многих, казалось бы, неглупых людей. Он считал искусство несерьезным занятием, развлечением не только для праздной публики, но и для самого творца. В детстве, рассуждал он, всякому здоровому человеку следует вдоволь наиграться с деревянными кубиками, налепиться из глины или подкрашенного воска, в гимназические годы освоить азы рисунка и живописи. Это не будет лишним, во всяком случае, не повредит. Но посвятить забавам такого рода всю жизнь Врубель-старший считал не более чем легкомысленной затеей, недостойной состоявшегося человека. Создание шедевров он представлял себе уделом мастеров прошлого, тех времен, которые безвозвратно ушли, тех людей и тех обществ, каких сейчас днем с огнем не сыскать. Ведь тот же Микеланджело жил в эпоху Возрождения. Сейчас же… Увы, пошлое, мещанское время. И не Врубелю менять его. Жаль, что Миша то ли не понимает, то ли не хочет понять этого. Ему уже тридцать, но он, похоже, все еще живет в вымышленном мире приключенческих романов Вальтера Скотта… Какую еще причуду измыслит теперь Молчун и философ?

– Чего же ты хочешь? – спросил наконец полковник.

– Творчества, – коротко ответил художник.

– Я только что предложил тебе именно творческую работу!

– Нет, папа. С этим сейчас справится любой фотограф. Я же говорю о творчестве живописца. О тех вершинах, которые еще предстоит достичь. По крайней мере, мне.

– Я надеюсь, ты сам представляешь, к чему стремишься?

– Разумеется, папа. Взгляни!

С этими словами Михаил взял со стола свечу и повел отца в противоположный от окна угол, где выстроились в ряд сразу три мольберта. Либо они служили удобному размещению этюдов – на двух мольбертах уместилось сразу по три штуки, либо Михаил работал над несколькими вещами сразу.

– У тебя и мастерская здесь же? – хмуро поинтересовался отец.

– Малая часть, папа. В основном, конечно, на Житомирской, у Мурашко. Но не бежать же мне туда всякий раз, когда мысль приходит внезапно!

Михаил выбрал одну из работ, довольно большой акварельный этюд, и поставил ее на средний, пустующий мольберт. Затем встал рядом, высоко подняв свечу, чтобы осветить получше.

– Будь другом, добавь еще света! – проворчал отец. – Сам знаешь, зрение у меня с годами не улучшается!

Михаил поспешил выполнить его просьбу. Теперь отец и сын держали по свече с каждой стороны мольберта, и полковник Врубель вперил пытливый взгляд в нечто яркое и удивительно пестрое, что сам он готов был вслух назвать цыганской шалью. Он подходил ближе и отступал назад, водил свечой вверх и вниз, из стороны в сторону, освещая то один, то другой участок акварели. Наконец Врубель-старший заговорил:

– Что все это значит, Миша?

– Я называю эту работу «Восточной сказкой». Она еще не закончена, но здесь уже есть к чему присмотреться. В ней хорошо виден мой поиск.

– Так-так, вижу… Эти персидские ковры, занавеси… Какой-то шатер?

– Все верно.

– И восточный принц на ложе. Так-так… Эта женская фигура – она собирается убить принца во сне?

Михаил вместо ответа лишь издал одобрительный носовой звук. Он хитро улыбнулся.

– А отчего ты выбрал восточный сюжет? – спросил отец.

– Это показалось мне занятным. Может быть, сказывается басаргинское татарство.[11]

– Татарство, скажешь тоже, – проворчал полковник в ответ. Затем он выпрямился, передал сыну свечу и решительно огласил свой вердикт: – Решительно ничего не понимаю в этой картине, Миша. К чему все эти яркие пятна, от которых так и рябит в глазах?

– Таков замысел, папа. В Венеции я изучал византийские мозаики, которых там предостаточно. Мозаичные стеклышки – тоже суть набор ярких разноцветных пятен, которые, однако же, в совокупности образуют картины, удивительно наполненные жизнью.

– Но ведь это не похоже на