любовь не остывала на расстоянии, однако разум теперь принялся нашептывать, что финал истории близок. И это неосознанное предсказание звучало мрачно. Однажды Врубелю вздумалось изобразить его красками на холсте, что он и сделал – и от края до края небольшой картины раскинулись крылья, усаженные иссиня-черными перьями. Темное пространство между крыльями не имело четких очертаний, но оттуда на художника уставились пронзительные и злобные глаза – не человеческие и не птичьи, но какие-то дьявольские. Несколькими взмахами ножа Врубель разделался с крылатым страшилищем; чувство скорой утраты отступило – увы, лишь на пару часов.

Тогда художник решил, что будет писать ее, обладательницу Синего взгляда. Писать так, чтобы запечатлеть облик любимой, но запечатлеть по-особенному, так, чтобы никому и в голову не пришло опошлить написанное. Что ж, если сам он сомневается в собственных работах, где раз за разом пытается изобразить Эмилию… Если любой светский портрет, сказочный или мифический образ беззащитны перед недостойным толкованием… Врубеля осенило.

С этого момента художник уже знал наверняка, какими выйдут образа для иконостаса Кирилловской церкви, а точнее, образ Богоматери. Ранее художник подготовил множество эскизов, не раз сверился с древнерусскими, византийскими и итальянскими работами, отверг одно, одобрил другое и придумал третье, в котором сочетались черты предыдущих. Но теперь он будто своими глазами увидел, как следует написать Богоматерь. И, увидев, не сомневался больше.

Однажды, уже ближе к весне, товарищей навестил сам Мурашко. То была радостная встреча. И тогда же Врубель показал Николаю Ивановичу уже написанный образ Богоматери. Мурашко без труда разглядел в нем сходство с Эмилией Львовной, пускай и не слишком явное – Врубель то ли подзабыл, то ли намеренно изменил некоторые черты. Но неизменным оставался Синий взгляд – и одного этого было достаточно тем, кто хоть раз видел Эмилию.

– Похожа! – кивнул Мурашко, и Врубель понял его с полуслова. – Чудны дела твои, Михайло! Ведь крикуха же, каких поискать! А здесь – Богоматерь…

– Нет, Николай Иванович, она не крикуха, – улыбнулся Врубель в ответ. – Просто вы ее не знаете!

Врубель часто писал Эмилии – писал пространно, как не писал никогда и никому прежде. И она отвечала ему, отвечала на каждое письмо. Ее письма вселяли в душу художника надежду – все более и более сильную. И так, в работе и переписке, он сумел привести в согласие сердце и разум. И ответ, что же делать дальше, родился как будто сам собой.

Теперь, когда Врубель был уверен, что уберег от пошлости изображение Эмилии, он знал, что сделать, чтобы уберечь от пошлости свою любовь к ней. Если адюльтер – бесчестное дело, то ему нужно поступить открыто и честно, каким бы странным ни показался этот шаг. Решимость Врубеля крепла с каждым днем.

– Вспомни, как в детстве ты устраивал небольшие спектакли, – сказал он себе. – Ты часто брал себе злодейские роли. Но ты всегда умел облагородить любого пирата или раубриттера. В твоих историях злодеи переставали быть негодяями. Ты уже тогда знал, как сделать это! Так в чем же дело теперь? Ведь то, что делаешь ты, – не злодеяние![9]

И Врубель знал, как именно поступить.

Потрясение

Врубель заранее предупредил профессора Прахова, что разговор предстоит непростой и вести его стоит в приватной обстановке. Заинтригованный Адриан Викторович терялся в догадках – он понимал, что от Врубеля можно ожидать чего угодно, но не знал, о чем именно заговорит этот необыкновенный молодой человек.

Прахов видел множество разных художников, но Врубель не походил ни на одного из них. Он точно сошел со страниц книги сказок – и ладно бы дело ограничивалось только внешностью да поведением на публике. Нет, Врубель не играл сказочного героя – он, похоже, жил и мыслил на какой-то особенный, сказочный манер. Таков же был и в работе. Прахов слышал о людях подобного склада, но никогда не встречался с ними вживую. Следовательно, и знанием об их поведении похвалиться не мог.

Что за серьезный разговор, о котором Врубель сказал заблаговременно? Уж не вздумалось ли ему переработать начисто все убранство Кирилловской церкви? Ведь с него станется! Или же он вдруг возомнил о себе и станет торговаться о повышении оплаты? Хорошо бы – это самый прозаичный вариант. По крайней мере, Прахов знал, как действовать, начнись такое. Но нет, на Врубеля это совершенно не похоже. Тогда чего же ждать? И для чего ему потребовалось присутствие Эмилии Львовны? Похоже, для нее этот разговор – не меньшая загадка, чем для самого Адриана Викторовича.

Разговор состоялся в саду у Праховых ясным апрельским утром. Светило солнце, в воздухе пахло весной, ветви деревьев украшала совсем юная, недавно распустившаяся зелень. Утро лучилось жизнью и прославляло жизнь.

Врубель вернулся из Венеции всего два или три дня назад. Похоже, поездка не была для него напрасной. Он многое видел, да и с заказом справился даже раньше положенного срока. Выглядел художник воодушевленно, хотя и мог показаться несколько усталым. Для разговора Врубель оделся торжественно, даже официально, как будто готовился к приему у высокопоставленных лиц.

– Адриан Викторович, я прошу вас выслушать меня.

– Я слушаю вас, Михаил Александрович.

– Адриан Викторович, я пришел просить у вас руки Эмилии Львовны.

Если бы этот диалог происходил на сцене театра, любой драматург непременно вписал бы далее немую сцену. Но даже здесь, в самом обыкновенном саду, вне подмостков и без единого зрителя, после слов Врубеля сделалось тихо. Даже ветер и тот перестал шелестеть в ветвях.

Адриану Викторовичу показалось, что он ослышался. Нет, это исключено – Врубель говорил четко и ясно, совершенно спокойным голосом. А ведь его предложение – неслыханная дерзость! Тот, кто решится даже на вдвое меньшее, рискует получить отказ от дома и надолго испортить себе репутацию! Но Врубель, похоже, совершенно не волновался. Он произнес заветные слова и теперь стоял и смотрел на чету Праховых. Смотрел спокойным и внимательным взглядом, как будто семейный портрет писать готовился!

«Кто же он? – лихорадочно думал Прахов. – Редкий наглец, какой возможен один на тысячу? Нет, не похоже. Безумец, житель страны эльфов? Ай да Буагильбер, будь ты неладен… Сумел удивить даже того, кто давно отвык удивляться! Что же делать с тобой теперь?»

Эти мысли пронеслись в голове Прахова с необычайной скоростью. Ответ на собственный вопрос, однако, находиться не спешил. Врубель стоял прямо – его военная выправка бывала особенно заметна всякий раз, когда художник чувствовал себя правым, – и не выказывал ни малейшего признака нетерпения. Художник перевел взгляд на возлюбленную – ее глаза снова полыхнули навстречу ему божественной синевой. От этого взгляда он снова ощутил прилив воодушевления, за которым