тонкости он решил не вдаваться и нарядил воинов Яна Собеского в форму своих современников – австрийских гусар середины XIX столетия.

– Я же здесь, в Вене, с начала мая обретаюсь! – весело поведал Варзугин. – Я теперь человек вольный и в средствах не стесненный, живу этаким чертом! Наслаждаюсь городом и угощаю им русских друзей, я их тут встречаю с завидной частотой! То университетские, то полковые товарищи, то артисты, едут во все стороны, и всякий раз – непременно через Вену, а я уж тут как тут! Всем рад, для всех открыт! Веришь ли, нет – сороковой ты у меня!

– Так ты, Андрэ, теперь бонвиван?

– Вроде того! Ведь затем, Мишель, и живем, чтобы срывать цветы удовольствия!

– Гляди, чтоб не попался тебе пехотный капитан! – улыбнулся Врубель.

– Да уж попался! Три месяца тому назад. Ободрал, шельма, как липку, с тех самых пор я в карты ни-ни!

Врубель с сомнением покачал головой. Зная Варзугина, он понимал, что его зарок играть в карты мог продлиться самое большее полгода. После Андрей, в очередной раз не устояв, брался за старое.

– К чему карты, когда и без них здесь веселья предостаточно! – продолжал Варзугин. – Та же опера! Это же рай, Мишель, истинный рай на земле! Эх, не успеть нам сегодня! А ведь через три дня дают «Кармен»! Ты, может, задержишься, а?

– Я бы рад, ты же знаешь! Но никак невозможно. Поезд сегодня вечером.

– Эх, поезд-поезд! Они каждый божий день туда-сюда снуют! Остался бы до поры, будешь моим гостем! Как там… «То-ре-адор, смеле-е!»

– Не трави душу!

– Да полно, Мишель! Я не со зла! Вон попируем сейчас, отпразднуем встречу! Вина в этих краях море разливанное. Поначалу молодое – «мост», как они его называют. Затем наступает пора игристого – «штурм». А то, что осенью да к зиме ближе, – «херигер». Вот его и предлагаю тебе отведать!

За приятной беседой, винами и местными настойками на травах и фруктах время летело незаметно. Врубель прежде не раз задумывался о том, что, если уж начинаешь пить, чтобы чуть-чуть развеселиться, то веселье возрастает и требует все больше вина. Если же хотя бы в глубине души вздумалось отвлечься вином от печальных мыслей – а художника исподволь одолевали именно они, – то происходит ровно то же самое. Но ради чего бы ни начались возлияния, в конце концов есть риск забыть ответ на три вопроса: «Где я?», «Когда я?» и «Для чего я?». Попросту – способность мыслить быстро и ясно неизменно отказывает, убаюканная Бахусом.

На небольшой сцене в углу тем временем началось представление. Откуда-то появились музыканты, и с ними – рыжеволосая девица в бордовом платье с непомерно глубоким декольте, в оперенной шляпке и с весьма дерзким взглядом зеленых глаз. Врубелю показалось, что глаза девицы занимают пол-лица, а их обладательница создана по образу и подобию лубочных гусар, украшавших стены. Она как будто сама только что сошла с панно неизвестного венского художника. Началась музыка, полились песни – довольно разухабистого содержания. Надо отдать должное девице – природа не обделила ее голосом. Варзугин развеселился пуще прежнего, Врубель немного протрезвел и сделался задумчив.

Художник решил сделать набросок девицы – ее внешность казалась ему все более яркой с каждой минутой. Он сунул руку в карман в поисках блокнота, но нащупал там только карандаш – блокнот остался в номере, до поры сделавшись кратким русско-немецким разговорником для С. И. Гайдука за авторством некоего М. А. Врубеля. Врубель быстро вышел из положения, принявшись рисовать на салфетке, но вскоре замер, не закончив наброска – с салфетки на художника гневно взглянула Эмилия Львовна Прахова. Врубель готов был поклясться, что даже в сером карандашном исполнении ее взгляд сияет васильковой синевой.

– Я, право, не знаю, можно ли сочетать в одном искусстве вино и музыку, – разглагольствовал уже порядком захмелевший Варзугин.

– Играешь на рояле и ставишь на крышку фужеры!

– Не то, Мишель, не то! Я про настоящее сочетание! Вот с поэзией – можно!

Врубель ответил носовым звуком – на этот раз вопросительным.

– Видел одну игру, гусары ее уважают. Хотя придумана виноделами. Эгей, брат, где ты? Слышишь ли ты меня?

– Слышу! – Врубель выпрямился, давая понять, что он не спит. Надо сказать, получилось не слишком убедительно.

– Так вот, наберут они побольше разных вин или, скажем, настоек. Условятся, чтобы каждый сорт обозначал определенную букву.

– Так.

– А после нальют каждой настойки по одинаковой рюмочке, перемешают их и затем выставят в ряд на подносе…

– Так, чтобы из букв получилась фамилия поэта? Из каждой по очереди пригубил – разгадал буквы и прочел?

– Все-то ты знаешь! Что значит столичная школа!

– Не школа – ик! – университет!

– И, полагаю, Академия художеств?

– Нет, брат! В Академии не пьянствуют! В ней – ик! – учатся!

– Эх, скучно там, надо полагать!

– Нисколько!

– Я к чему – не желаешь ли сыграть? Хочешь, поэта загадаем, хочешь – художника!

– Да мне и без этого – ик! – весело!

– Ну, как знаешь! А я бы сыграл!

Тем временем у Врубеля мелькнула мысль о вечернем поезде и Гайдуке, оставшемся в гостинице. Художник вытянул из кармана часы и довольно долго не мог понять, что показывают стрелки. То, что циферблат повернут вверх ногами, Врубель осознал не сразу, а перевернув, увидел, что уже без четверти шесть. Что ж, пара часов в запасе еще имелась.

Врубель поднял глаза на аляповатые панно на стенах – и невольно задержал взгляд. Нарисованные яркими красками гусары и турки ни с того ни с сего пришли в движение. Они перестали рубить друг друга и теперь весело отплясывали, взявшись за руки.

– Господа? – К столику, за которым расположились приятели, неслышно приблизился метрдотель. – Все ли хорошо?

– А в чем дело, братец? – спросил в ответ Варзугин.

Видя, как широко раскрылись глаза австрийца, бывший гусар сообразил, что тот не понимает по-русски. Пришлось перейти на немецкий.

– Все ли у вас хорошо, господа? – снова вежливо поинтересовался метрдотель. – Быть может, вам следует немного освежиться?

– Вы правы, сударь, – поднял голову Врубель.

– Только вот что, – не стал спорить Варзугин. – Будь любезен, принеси-ка нам пунша. Горящего. На посошок. Чтоб по-русски!

– Гори, гори, моя звезда,

Звезда любви приветная,

Ты у меня одна заветная,

Другой не будет никогда!..

– Миша, брат, не горлань, пожалуйста! – Варзугин заботливо вел товарища, придерживая за руку – не лишняя мера предосторожности, когда человек нетверд на ногах и, судя по всему, готов перепутать верх с низом.

– Да как тут не горланить! Ты бы видел, какие у нее глаза!

– Ах, глаза! Понимаю! За это непременно нужно выпить!

– Только не пунш! – взмолился