– Что?

– Подсоби. Я языкам-то не обучен.

– Понял. – Врубель вынул блокнот и карандаш и, усевшись за стол, принялся писать в столбик короткие фразы. – С этими словами покинешь гостиницу, – пояснил он. – Закроешь дверь и сдашь ключи портье. Больше ничего не нужно, номер мы оплатили вперед.

– Не разберу, – грустно проговорил Гайдук. – Я ж не только говорить, я и читать по-ихнему не обучен!

– Ясно! – Врубель, чуть помедлив, написал каждую немецкую фразу русскими буквами.

– Вот это дело! – просиял Гайдук. – И данке, и битте, и все понятно!

– Погоди. – Врубель продолжал записывать. – Вот этой фразой подзовешь извозчика. У парадного их прорва хоть круглые сутки. А вот так называется вокзал, с которого нам ехать дальше.

– Угу, – кивнул Гайдук. – Язык сломать можно! Эх, немчура!

– А уж на вокзале с билетом в руках не пропадешь. Да и то излишни эти хлопоты. Я за тобой приду, вместе приехали – вместе и дальше тронемся. Так и скажем – спасибо этому дому, подадимся к другому!

Подумав, Врубель написал еще несколько крепких немецких выражений. Написал – и тут же зачеркнул их.

«Пожалуй, жители Вены – народ добросовестный, – подумалось ему. – И брань будет здесь лишней. Да и Гайдук, даже говори он по-немецки, слишком кроток, чтобы ругаться».

– А это про что? – полюбопытствовал Гайдук.

– Это не пригодится, – заверил его Врубель.

Врубель стремился скорее полюбоваться прекрасным городом, но к этому чувству все сильнее примешивалось нежелание оказаться наедине с собой. И заодно – с собственными невеселыми мыслями. Тоска от разлуки с Эмилией возникала мгновенно, стоило ему уединиться хотя бы ненадолго.

* * *

Однако надолго уединиться во время венской прогулки Врубелю не пришлось. Он едва успел пройти пару кварталов и остановиться в небольшой уютной кофейне, как возле его столика возник высокий молодой господин.

– Ба, Мишель! – воскликнул он по-русски. – Вот так встреча! Какими судьбами?

– Андрэ? – в свой черед удивился Врубель. – Варзугин, ты?

– А то кто же! – Нежданный соотечественник уселся на стул напротив, уставив на Врубеля веселый взгляд карих глаз.

– Боже правый! Тебя не узнать!

– Зато ты не изменился! Время на тебя, по всему, не действует, ты как Феб – вечно юный!

С Андреем Варзугиным Врубель когда-то учился на юридическом факультете в Санкт-Петербурге. Их нельзя было назвать друзьями, однако два однокашника неизменно радовались друг другу. Варзугин не разделял тяги Врубеля к рисованию и живописи, но тоже страстно любил оперу, весьма недурно пел баритоном, а по части знаний в области оперного искусства мог дать сто очков вперед многим театральным критикам столицы. Помимо оперы Варзугин обожал лошадей и верховую езду – единственный спорт, к которому Врубель не проявлял равнодушия. Нередко видели его и за столом зеленого сукна – это занятие Врубель неизменно считал скучным.

Художник с интересом рассматривал старого приятеля. С момента последней встречи – кажется, это был вечер в честь окончания университета – Варзугин, и прежде-то немаленький, вырос еще больше и изрядно раздобрел. К его кучерявой, черной, как у цыгана, шевелюре добавились пышные бакенбарды, а усы, при последней встрече тонкие и ухоженные, заметно раздались во всю ширину скуластого лица и воинственно торчали вверх. Теперь Варзугин с виду напоминал Ноздрева с тем отличием, что нрав его, пускай и весьма разбитной, всегда оставался безобидным. Никто из знакомых никогда не поминал весельчака Андрэ дурным словом.

– Так какими судьбами, Мишель?

– Я здесь проездом. Вечером мой поезд до Венеции. Я ведь теперь художник, и моя поездка – для обучения.

– Так ты все-таки стал художником! Ай да Мишель, верно говорят: шила в мешке не утаишь! А ведь я помню твои карикатуры!

– Веришь, я их уже забыл!

– Ну так… Они уж, наверное, сотнями исчисляются, твои работы!

– А что ты?

– А я как выпустился, полгода отслужил в министерской канцелярии. Право, чуть не помер со скуки! Ума не приложу, к чему там юридическое образование! Набери забитых гимназистов и пускай переписывают одну и ту же бумагу друг за дружкой! Ух, погибель! – Варзугин потряс кулаком. – Еле вытерпел, Мишель, полгода. А потом подал прошение – и только и видели меня канцелярские чины! И пошел я, Мишель, в армию.

– Совсем как я. Я бомбардир запаса.

– Стало быть, артиллерист. Ну а я – в гусарах. Гродненский полк.

– Оно и неудивительно!

– Еще бы! Я в седле родился, ты же знаешь. Всякое бывало, а все веселее, чем с бумажками дни и ночи напролет. Глядишь, там бы насовсем и остался. Дослужился бы со временем до офицерского чина, а чего мне? Но только как срок моей службы вышел, привалило мне нежданно дядюшкино наследство.

– Да ты, брат, Онегин!

– Варзугин я, брат, Варзугин!

Само собой разумеется, ни о каких музеях речи уже не было. Даже для обсуждений Венской оперы слов осталось не слишком много – воспоминания одно забавнее другого накрыли старых приятелей с головой. В душе Врубель искренне радовался – тоска, отнимающая все силы, даже близко не подступит, если рядом балагурит развеселый приятель-гусар. Нетрудно догадаться, что моцион по бульварам Вены вскоре завершился в винном погребке.

– Мишель, за такую встречу грех не выпить! – гремел Варзугин.

В ответ Врубель издал одобрительный носовой звук. Про себя он отметил, что его университетский товарищ успел выпить и безо всякой встречи.

– Есть тут одно заведеньице, «Ян Собеский». Весьма примечательное! Нынче я угощаю!

Погребок располагался в цокольном этаже старинного дома и на первый взгляд ничем не отличался от своих собратьев в других больших городах Европы. Те же прохлада, старая каменная кладка стен и низкий сводчатый потолок, та же тяжелая мебель из потемневшего от времени дерева, знакомые путешественникам, творческой богеме и еще всяческому, самому пестрому люду, желающему передохнуть с дороги и пропустить стаканчик-другой. А еще – уютный свет свечей либо керосиновых ламп, и многочисленные бутылки с вином – вот они различаются, в зависимости от места.

Внимание Врубеля привлекли украшавшие стены панно, написанные на широких досках. Живопись была не самой изысканной – она напоминала скорее лубок, чем классическое батальное полотно. Этому способствовали и избыточно яркие краски, и несколько окарикатуренный облик изображенных людей и лошадей. Но про себя Врубель отметил, что, увидев этих потешных всадников единожды, забыть их будет, пожалуй, непросто. На панно мчались в атаку бравые гусары с закрученными вверх усами и непомерно большими саблями в руках. На соседних панно те же гусары лихо расправлялись с врагами – судя по тюрбанам, турками. Лица у бойцов с обеих сторон смотрели веселыми и весьма нетрезвыми, а кулаки в размерах мало уступали головам. Вероятно, художник, исходя из названия погребка, изобразил знаменитое сражение, освободившее Вену от осады османскими войсками. Правда, в исторические