– Хорошо отдыхать, когда отдых является следствием усиленного труда, – медленно проговорил он в ответ. – Но когда усталость приходит от причин иного порядка, отдых невозможен!

В сонном, полуслепом мареве прошла зима. Весною сделалось легче, впрочем, ненамного.

К удивлению Врубеля, семья Праховых не отказала ему от дома. Свою роль сыграла прямота и честность, проявленная художником в прошлую весну, – Прахов рассудил, что человек, способный на такой в высшей степени странный поступок, как сватовство к чужой жене, не будет опасен для семьи и не стоит обыкновенных в таком случае гонений. «Он решил сыграть в открытую и проиграл, – подумал Адриан Викторович. – На этом история незадачливого любовника моей жены завершилась. А талантливый художник остался».

Врубель снова начал бывать в особняке на углу Большой Житомирской и Владимирской, правда, уже не столь часто, как прежде. По-прежнему беседовал с Эмилией Львовной – хозяйка держалась как ни в чем не бывало, и Врубель не переставал удивляться тому, как легко обладательница Синего взгляда отказалась от былой страсти, что пылала между ними совсем недавно. Не питая надежды на взаимность, Врубель не мог больше любить Эмилию – он понимал, что для настоящей любви необходимо обоюдное чувство. Теперь он просто любовался ею, разглядывал глазом мастера, привыкшего изображать красивую натуру, но не более того. «Гори-гори, моя звезда… Звезда любви приветная…»

Когда-то Врубель читал научную книгу по астрономии. В книге говорилось, что, если какой-либо звезде в глубинах космоса случается угаснуть, частицы ее света, излученного ранее, еще долго продолжают свой полет. И люди на Земле продолжают видеть звезду, которой давно уже не стало. Так же и Врубель сейчас ощущал свою любовь к Эмилии – угасшую, но не исчезнувшую до конца.

Правда, время от времени Врубеля настигало чувство глухой досады, горечи о несбывшемся. Тоска усиливалась, как будто заново открывалась в душе темная воронка, способная затягивать в себя свет. Снова болели шрамы от порезов, некогда исполосовавших грудь. Тогда Врубель надолго исчезал, неделями, а то и месяцами не появляясь у Праховых. Тогда его не волновала никакая работа, даже если простаивали заказы, согласованные с Адрианом Викторовичем. «Таланта – бездна, воли – на копейку», – разводил руками профессор, полагая, что у художника приключился очередной пьяный загул.

Кристаллы

Врубель свободно владел несколькими иностранными языками. Был обучен живописи и графике, мог искусно ваять скульптуры из глины. Обладал превосходным слухом и голосом – даже оперные певцы благосклонно отзывались о его пении. Врубель умел многое, но, увы, не обладал одним важным навыком. Он совершенно не знал, как следует обращаться с деньгами.

Что послужило тому причиной – не слишком богатая жизнь в офицерской семье, где художнику довелось расти, или же долгие годы студенчества, которого Врубелю досталось вдвое больше обычного, – не так уж важно. Как бы то ни было, мысль о разумном обращении с деньгами просто не успевает прийти на ум там, где деньги воспринимают как нечто всегда недостающее, что постоянно следует беречь. Из постоянной нужды в деньгах вытекают две крайности: в конце концов человек становится либо скупцом, либо расточителем. Врубель, всегда открытый для красоты и радости жизни, последовал по пути расточителя.

Стоило художнику получить сумму, хотя бы немного превосходящую его обыкновенные расходы, он тут же пускался в загул, угощал всех подряд и удивлял знакомых невероятной щедростью. Так он раз за разом проматывался, едва успев заработать. Если не случалось загулять – делал непонятные и весьма дорогие покупки.

Киевские друзья Врубеля уже знали про его особенность. Со временем они поняли, что помогать ему деньгами и заказами лучше, если эта помощь всякий раз будет невеликой. За большой заказ полагалась большая оплата, за большой оплатой неизменно следовал короткий и яркий загул, а после – долгая полоса нужды. Безденежье Врубель переносил с завидной стойкостью, довольствуясь малым. И в мотовстве, и в нужде этот удивительный человек смотрелся весьма естественно, как будто с ним не происходило чего-то из ряда вон выходящего, и его жизнь – богатая ли, полуголодная ли – текла своим чередом, словно так и было задумано.

И все же Врубелю время от времени приходилось обращаться в ссудные кассы. В одной из них, принадлежащих старому еврею по фамилии Дахнович, произошел примечательный случай.

Врубель совсем недавно возвратился в Киев из Одессы. В те дни он совсем не думал о деньгах – его беспокоило другое. Уже который день художнику не хотелось творить. Все, что выходило из-под карандаша и кисти, не приносило радости, казалось мертвым, холодным и серым. Для Врубеля, живущего творческим поиском, это было подобно тяжелой болезни, бедствию из числа тех, от которых следует спасаться, пока не поздно. Сердцем он чувствовал, что продлись это состояние подольше, войди в привычку – и ему, чего доброго, придется отказаться от искусства так же, как когда-то от юриспруденции. Ни сердце, ни разум не давали ответа, как жить дальше, случись подобное. Но уже сейчас разум подсказывал, что деньги подходят к концу, а заработать в ближайшее время не выйдет. Это и привело художника к ростовщику.

В тот зимний день Дахнович привычно стоял за конторкой, щелкая на старых счетах. Черные и белые костяшки носились туда-сюда, стучали друг об друга, да так часто и ритмично, словно были клавишами печатной машинки. Старик то и дело поправлял очки-половинки, и те двигались по его длинному носу. Судя по неправильной форме, нос пережил не один перелом – в молодые годы киевский еврей не единожды бывал бит, и всякий раз весьма жестоко. Со стороны могло показаться, что очки норовят скатиться с носа, как дети скатываются с ледяной горки, и только длинный узловатый палец хозяина постоянно мешает им завершить спуск.

Тяжелая дверь отворилась, впустив на пару мгновений поток холодного воздуха – несколько дней в начале зимы в Киеве выдались на редкость морозными. Дахнович поднял глаза и увидел на пороге невысокого молодого человека, одетого в темно-синее пальто и широкополую черную шляпу. Шею посетителя закрывал пестрый шерстяной шарф непомерной длины, завязанный каким-то непостижимо сложным способом. Между шарфом и полями шляпы виднелись длинный прямой нос и несколько выбившихся светлых локонов, довольно длинных. И шляпу, и шарф, и волосы человека обильно украшал иней. Небольшие глаза незнакомца смотрели внимательно и зорко, под мышкой он нес довольно больших размеров папку. Переступив порог, незнакомец еще немного сутулился, однако, оказавшись в тепле и положив на прилавок свою папку, сразу же выпрямился, продемонстрировав на редкость правильную и красивую осанку.

«Гоголь, Николай Васильевич», – подумал Дахнович. Облик незнакомца напомнил ему наружность писателя, чьи книги старик с удовольствием