с наслаждением выписывал узорчатые ковры в шатре восточного принца – они удались ему особенно хорошо. Пожалуй, ковры могли даже посоперничать с людьми за главенство на картине.

– Эмилия Львовна, это мой подарок вам! – радостно сказал художник, положив акварель перед хозяйкой.

Та с удивлением рассматривала работу Врубеля, несколько минут не произнося ни единого слова. Синева взгляда Эмилии Львовны встретилась с синевой акварели, и Врубелю на миг привиделось, что два источника синевы слились воедино. Он поневоле залюбовался ею – как сотни раз прежде. Наконец хозяйка заговорила.

– Михаил Александрович, – ответила госпожа Прахова. Теперь она снова была с ним исключительно на «вы» и обращалась по имени и отчеству, точно при первом знакомстве. – Когда вы бросаете у нас ненужные вам, незаконченные наброски или дарите мне какую-нибудь маленькую работу, я могу принять ее от вас на память. А эта «Восточная сказка» – слишком серьезная, вполне законченная вещь.

Врубель напряженно слушал.

– Покажите ее Ивану Николычу. (Эмилия имела в виду Терещенко, того самого, что послужил прообразом для Ивана Грозного.) Он охотно купит ее для своего собрания.

– Так… вы не хотите? – воскликнул художник.

Он выглядел удивленным или растерянным – каким угодно, только не сердитым (сердитого Врубеля не мог вспомнить ни один киевлянин). Но его руки и сейчас действовали будто сами собой.

В мгновение ока Врубель разорвал акварель на несколько частей, уронил их на пол и удалился с самым понурым видом, ни с кем не попрощавшись.

На следующий день Врубель вернулся к Праховым – такой же понурый, как и накануне, в день внезапной вспышки.

– Я пришел попросить прощения за вчерашнюю резкость, – только и сказал художник.

Мир был восстановлен. Честно сказать, он и не нарушался – у Праховых уже привыкли к тому, что Врубель временами ведет себя странно. Что бы ни думал сам Врубель, Праховы признавали и уважали его талант, и всегда старались уберечь те работы, которые сам художник готов был оставить совершенно бездумно и даже уничтожить. Так и в этот раз, Врубелю возвратили обрывки «Восточной сказки» – по счастью, он не изорвал акварель в мелкие клочья, – заручившись обещанием восстановить ее.

Обещание Врубель исполнил в точности – он соединил обрывки «Восточной сказки», наклеив ее на картон. На тот самый картон, на котором уже был написан Иван Грозный!

– Слава богу, хоть налепил с обратной стороны! – вздохнул Адриан Викторович. Ему уже в который раз пришлось удивляться поступкам Врубеля – он впервые видел, чтобы художник разбрасывался своими творениями, точно осеннее дерево листьями. – Мог бы и на самое изображение налепить, с него бы сталось! Ну что за человек, скажите на милость!

О несохраненном и несбывшемся

Надо сказать, что Врубель был расточителен не только с теми своими работами, которые сам он считал чем-то мимолетным. Законченным полотнам – плодам больших трудов художника – приходилось ничуть не легче. Многие картины, написанные Врубелем в Киеве, сохранились только в воспоминаниях современников. Если верить воспоминаниям, среди сгинувших полотен были и настоящие шедевры. Увы, сам художник не придавал им особенного значения. Могло показаться, что его не занимала судьба очередной картины – он как будто довольствовался одним лишь процессом работы. Порой сама работа больше походила на какой-то немыслимый, почти безумный эксперимент.

Однажды в мастерской Врубеля вместе с ним работал его приятель, художник Виктор Замирайло. Он готовил холст, уже натянутый на раму, к написанию пейзажа – готовые этюды Замирайло разложил перед собой. Врубель хлопотал возле холста, на котором изображал высокую мужскую фигуру в длинной темной мантии. Картина была написана в оттенках серого, и Замирайло, взглянув краем глаза, решил, что сейчас Врубель выделит центральный образ, сделает его более контрастным на фоне… На фоне чего? За спиной фигуры клубился туман. Ближе к плечам туман сгущался, отчего фигура смотрела крылатой.

– Михаил, – окликнул товарища Замирайло, – позволь спросить, кто здесь написан?

– Терпение, друг, терпение, – пробормотал в ответ Врубель. Неясно было, к кому именно он обращается.

Перед Врубелем увесистой стопкой лежали старые газеты, и художник, не отрывая глаз от темной фигуры, брал лист за листом и скатывал бумагу в шарики размером с небольшое яблоко. Газетные шарики он складывал перед собой пирамидками наподобие того, как складывали на парадных изображениях пушечные ядра.

– Похож на Демона, – предположил Замирайло. – Того, что недавно представляли в опере.

– Терпение, – повторил Врубель. – Я еще не закончил! Даже не начал!

Замирайло вернулся к своему холсту. Он уже не смотрел на Врубеля – тот как раз принялся растирать краски. Так продолжалось недолго – звук довольно громкого шлепка заставил Замирайло обернуться.

На месте лица крылатой фигуры расцвела яркая клякса, похожая на розовый бутон. Врубель, мурлыча себе под нос, обмакнул в розовую краску второй комок бумаги и с размаху впечатал его в холст!

– Как интересно! – с хитрой усмешкой проговорил он. – Немного доработать каждый отпечаток, и выйдет из этого дивный розовый куст!

Со вздохом Замирайло уставился на эксперименты товарища. Ему-то подобное просто не могло прийти в голову.

Врубель не остановился, пока не покрыл кляксами-бутонами всю картину без остатка. Затем он как ни в чем не бывало принялся выписывать между ними зеленые листья и стебли.

* * *

С самого детства Врубеля привлекал театр, то же самое стоило сказать и о цирке. В Киеве художник посещал цирк особенно часто.

Его привлекали люди, способные при помощи труда и фантазии сотворить настоящие чудеса, – ведь примерно тем же занимался и сам Врубель. Но здесь, в цирке, созданию красоты и чуда служили не кисти, карандаши и краски, иными словами, не изобразительное искусство. Здесь сочетались музыка и танец, ловкость рук и мастерство дрессировки. Вместе они создавали удивительное, сказочное действо, всякий раз восхищавшее художника. Была в цирковых представлениях еще одна особенность, которую Врубель отмечал, пусть и не вполне осознанно, – эти фантазии отличались от его собственных изысканий радостным настроением. Они лучились жизнью, и это привлекало Врубеля – талантливого, но одинокого и печального человека – едва ли не сильнее всего прочего, привлекало снова и снова. Он как ребенок радовался разноцветным огням, запаху опилок, ярким костюмам, звукам оркестра, мастерству артистов и трюкам дрессированных животных.

Врубель посещал представления, но был не менее частым гостем и циркового закулисья – туда его привел брат писателя Ясинского, знаменитый на весь город фокусник, выступавший в образе индийского факира. У артистов и художника нашлось немало общего.

Представление того вечера Врубель запомнил особенно ярко. На манеже выступала труппа итальянских артистов, приехавших на гастроли в Россию. Врубель давно уже перестал представлять себя художником эпохи Ренессанса, но Италия и все, что было связано с ней, вдохновляло и радовало его