Врубель не спешил с ответом.

– Я не настолько сведущ, чтобы сказать обо всех людях, – осторожно начал он. – Тем паче о демонах. Могу говорить лишь о себе. Недаром «демон», точнее «даймон», у пифагорейцев – «душа». В том числе и человеческая. Душа человека подобна демону – она постоянно мечется, ведет вечную борьбу. Она ищет примирения страстей, что обуревают ее. Ищет познания жизни – и нигде не находит ответа на свои сомнения.

– Что ж, сходство ты назвал верно. Но есть и различие. О нем скажу я. Люди и демоны ценят разное. Человек говорит: «Нужно быть собой». Демон говорит: «Нужно быть довольным собой».

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я уже сказал достаточно, человек! И этого довольно!

– Нет, постой!

– Чего ты хочешь?

– Покажись!

– Нет.

– Отчего?

– Оттого что мне это неугодно!

По комнате снова прошел порыв холодного ветра, загасив почти все оставшиеся свечи, и сделалось тихо. Тихо и совсем темно – осталась гореть всего одна свеча. Врубель взял ее, поднял над головой и огляделся. Он только что разговаривал с невидимым, но совершенно реальным существом. Это не было наваждением или бредом. Наваждение не поднимает ветра и не задувает огня!

Врубель машинально поднял руку для крестного знамения, но, подумав, воздержался. Он был готов поклясться, что в этот момент услышал чей-то вздох.

* * *

С той поры Врубель снова и снова пытался изобразить демона – дух беспокойный сделал беспокойным человека. Он принимался писать демона раз за разом, и всякий раз – безуспешно. Чаще всего выходил длинноволосый мужчина, безумно похожий на самого Врубеля. Художник рисовал демона карандашом и бросал работу на середине; писал маслом и соскабливал; несколько раз лепил из глины, намереваясь со временем использовать скульптуру в качестве модели, и всякий раз разбивал уже готовое изваяние. Один из акварельных этюдов головы Демона Врубель показал навестившему его отцу.

– Так, стало быть, демон? – недовольно спросил полковник Врубель, рассмотрев этюд. – Из той самой нашумевшей поэмы Лермонтова? [13]

– Да, из той самой поэмы. Я высоко ценю это сочинение.

– Не знаю, Миша, не знаю. Последние двадцать лет критики и журналисты наперебой ругают поэму Лермонтова. Все сходятся на том, что она писана для провинциальных барышень. Отмечают, что действия самого Демона начисто лишены всяческого здравого смысла.

– Кто же говорит, что здравомыслие – необходимая черта беспокойного духа?

– Ай, Миша, опять ты за свое! Ведь это умные, образованные люди! К ним стоит прислушиваться.

– Но не петь с их голоса, папа! Умному и образованному человеку положено иметь собственное мнение.

– Но если ты хочешь сделать себе имя на ниве художества, ты должен понравиться критикам! – настаивал отец. – Для этого не подойдет одиозный сюжет! Разве ты не знаешь, что сейчас в моде передвижники! Картины о жизни простого народа! Реализм пришел на смену романтике!

– Довольно, папа. Я не желаю слышать об этом.

Полковник замолчал. Впрочем, ненадолго – через минуту он возобновил наступление.

– Послушай, Миша, твой демон похож на женщину, – решительно заявил Врубель-старший.

– Да? – удивился Врубель-младший.

– Но ведь это очевидно! Он выглядит малоприятной женщиной – чувственной, немолодой и к тому же слишком полной. А тот факт, что ее глаза непропорционально велики, заметен даже мне, а ведь я не художник!

– Ты не художник, вне всякого сомнения! – согласился Врубель-младший.

– Не ерничай, – одернул его отец. – Лучше послушай. Ты же видел иллюстрации Маковского?

– Видел, папа. Но они уже есть, и я не вижу смысла повторять их. Мне хочется создать свои собственные образы, ведь я художник.

– Ты читал Лермонтова, – продолжал полковник. Он говорил с напором, под которым старался скрыть спешку, что, впрочем, совершенно ему не удавалось. Отец торопился донести до сына свои мысли, пока тот снова не замкнулся или не увел разговор в другую сторону. – Ведь ты не станешь спорить с тем, что Лермонтов придал своему демону черты благородного горского князя?

– А Маковский изобразил молоденького армянина с крыльями летучей мыши, – парировал художник, но тут же загорелся: – Послушай, ведь ты воевал на Кавказе! Ты видел горских князей, расскажи мне, каковы они!

– Увы, – развел руками отец. – Мне не доводилось общаться с горскими князьями. У нас бывали горцы-проводники, горцы-коневоды, горцы-перебежчики, но среди них ни одного человека княжеского достоинства. Чаще всего я видел горцев в прицел единорога. А в прицеле единорога все горцы примерно одинаковы.[14]

– Жаль, – проговорил художник. – Я надеялся расспросить тебя хотя бы об облике князей, раз уж ты упомянул их.

– Ну, обычно князья отличаются красными черкесками, – начал припоминать полковник. – Это у черкесов, у других племен иначе. И, бывает, носят стальные наручи, шлемы и кольчуги. Не хуже твоих любимых рыцарей. Но то не все и не всегда. Казаки говаривали, что горскую кольчугу не берет пуля. Скажу со всей ответственностью – берет. Большего о них рассказать не могу.

– Попробую изобразить демона более мужественным.

– Во всяком случае, более привлекательным. Твой способен только напугать.

В этот раз носовой звук Михаила не выражал согласия.

Часть IV

К расцвету

Никому не нужная сила

Небо выглядело раскаленным. В нем не было ни единого проблеска привычной синевы – лишь множество оттенков пурпурного и темно-красного. Казалось, его купол, выкованный неведомым мастером из металла, еще только начинал остывать, делаясь темным, но оставаясь по-прежнему горячим. На горизонте пурпурный цвет сменялся золотым, и неясно было, оставлено ли это золото лучами закатного солнца, или же небосклон вдалеке все еще продолжает пылать нестерпимым жаром.

И там, в пылающем зареве, на небе ясно различались грани. Гранеными же смотрели небольшие облачка на горизонте. Гранеными были и цветы – огромные, темные и яркие одновременно, холодные и острые до боли, названия которых не вспомнил бы ни один человек. Если бы только людям довелось хоть что-то узнать об этих небывалых цветах. Ведь они не выросли из плодородной почвы. Их высекли из камня – из прозрачного алмаза и синего сапфира, из сверкающего серым кварца, из причудливого сочетания черной и белой слюды. В них было неисчислимое множество граней, бесспорная красота – и ни капли жизни.

В новой картине Врубелю удалось наконец изобразить цветы в гранях – такими, какими описал их когда-то отверженный демиург.

Изобразил художник и самого создателя каменных цветов – тот сидел здесь же, среди собственных творений.

Был ли он гигантом? Голова его подпирала верхний край холста, да так, что буйная грива черных волос, украшенная рубиновой диадемой, уже не помещалась на картине полностью. Встань герой во весь рост