Покончив с печеными яйцами, Врубель вернулся к мольберту. Здесь, как и в Киеве, он мог написать картину на чем угодно – хоть на картоне, обработанном асбестом, каким отгораживали печку от стены. Сейчас он выполнял заказ кондитерского магазина – выводил морозные узоры для рекламы мороженого. Когда-то, несколько лет назад, он выполнил карандашный этюд замерзшего стекла и уже успел забыть о том случае, но красоту морозных узоров память художника сохранила, и сохранила на удивление бережно. Сейчас Врубель писал их так, как будто перед ним была не зеленая листва клена, блестевшая за окном в лучах июльского солнца, а то самое стекло, прихотливо расписанное морозом.

Взглянув на готовую роспись, Коровин и Серов переглянулись.

– Это непременно нужно показать Савве Ивановичу! – хором воскликнули они.

У Саввы Великолепного

– Это нужно показать Савве Ивановичу!

Такая фраза в Москве второй половины девятнадцатого столетия означала безусловную похвалу для любого произведения искусства. Это означало, что скульптура, картина или рисунок, любое другое изделие достойно внимания самого Саввы Мамонтова – богатого и влиятельного человека, купца первой гильдии, непревзойденного знатока и ценителя искусств. Человека необычного во многих отношениях.

Сын именитого купца, получивший превосходное образование в Москве и в Милане, с юных лет тяготел к искусству, особенно театральному, и даже сам участвовал в любительских постановках. Отец Саввы Ивановича опасался, что сына поглотит богемная жизнь, но опасения оказались напрасными.

Творческое и деловое начало удивительно сочетались в Савве Ивановиче, не вступали в спор между собой и не вытесняли друг друга. Они существовали и действовали в согласии, порождая сильнейший союз.

Унаследовав от отца акции железнодорожной компании, Мамонтов занялся строительством железных дорог, соединяя малые города с большими. За любые предприятия, связанные с коммерцией или с искусством, Мамонтов брался со смелостью и фантазией, способными изумить любого, всякий раз находя такие подходы и средства, до которых не додумывались прежде. От этого многие полагали Мамонтова едва ли не авантюристом. В разгромных фельетонах Савву Ивановича открыто называли дилетантом – художественным и железнодорожным, а саму купеческую фамилию Мамонтовых связывали только с гостиницами и кабаками, на которых наживали свое состояние предки Саввы Ивановича. Мамонтову прочили провал и скорое забвение. Вот только ни дилетантом, ни авантюристом, рискующим бездумно и бессовестно, Мамонтов не был.

Все помнили, какой никчемной затеей представлялось поначалу строительство железной дороги, соединяющей Донецк с Мариупольским портом. Принявшись за строительство, Мамонтов не забывал привлекать внимание общества, расхваливая и свое начинание, и самую землю на юге России, ее богатства, ждущие освоения.

В этом деле он обратился к сказке и русской старине – то и другое общество воспринимало с большой охотой. У молодого художника Виктора Васнецова Мамонтов заказал три картины, предоставив ему свободу выбора. Так появились «Бой скифов со славянами», «Ковер-самолет» и «Три царевны подземного царства». Живыми и яркими образами художник сумел рассказать о том, что в землях, некогда бывших полем боя между Русью и Великой степью, скрыты несметные богатства. Недаром платья трех царевен – золотое, пестрое и черное – означали золото, драгоценные камни и уголь. Ковер-самолет намекал на новый транспортный путь и ту скорость передвижения, какая раньше могла быть только в сказках.

Когда строительство завершилось, Донецкая каменноугольная железная дорога оказалась весьма прибыльным предприятием.

Итак, искусство в руках Саввы Ивановича помогало воплощать те коммерческие проекты, в которые не верилось никому. А богатство, добытое коммерцией, не оставалось в долгу перед людьми искусства.

В подмосковном имении Абрамцево, принадлежащем Мамонтову, собирались и работали сообща многие люди наук и искусств – знаменитый Абрамцевский кружок. Бывали здесь художники и музыканты, актеры и архитекторы. Абрамцевский кружок напоминал знаменитые академии эпохи Ренессанса, а самого Савву Ивановича постепенно начали сравнивать с Лоренцо Медичи. Кто-то из художников шутки ради назвал его Саввой Великолепным – и вскоре из этого прозвища пропал шутливый тон.

Картина Васнецова «Ковер-самолет» украшала столовую московского дома Мамонтовых на улице Садовой-Спасской. Там и состоялось знакомство Саввы Великолепного с художником Врубелем.

Надо сказать, что Врубель и Мамонтов были немало наслышаны друг о друге. Врубель – еще во время работы в Киеве: Мамонтов приходился крестным детям Праховых. Работая во Владимирском соборе, Врубель познакомился и подружился с младшим сыном Саввы Ивановича – молодым художником Андреем Мамонтовым. Возвратившийся в Москву Андрей, а также Серов и Коровин наперебой хвалили Савве Великолепному необычайно талантливого художника Врубеля. Они ждали только случая, чтобы представить художника Савве Ивановичу. И случай вскоре представился.

В один из дней в столовой дома Мамонтовых в назначенное время появился светловолосый человек невысокого роста, одетый опрятно, даже несколько щеголевато. Бросалась в глаза его обувь – высокие, едва ли не до колен, ботинки со шнуровкой, как будто он собирался путешествовать пешком по горной местности.

– Здравствуйте, Михаил Александрович! – Хозяин дома поднялся навстречу гостю.

Мамонтовы приняли Врубеля с интересом: художник отличался прекрасными манерами и весьма необычным взглядом на искусство. Сомнений не оставалось – новый знакомый был образован и прекрасно разбирался в том, о чем говорит. Врубель быстро проникся симпатией к Савве Ивановичу: он сразу отметил артистическую натуру хозяина и скоро готов был признать в нем родственную душу.

Московский купец оказался совершенно не похож на бородатого угрюмца из пьес Островского. Наоборот, он демонстрировал замечательный кругозор, пусть не такой широкий, как, например, у профессора Прахова. Зато Мамонтов поражал жизнелюбием и энергией. Могучий, наделенный басовитым голосом, необычайно быстрый в движениях, Савва Иванович как будто сам излучал энергию. Казалось, рядом с ним затосковать невозможно. И, что самое приятное, появлялось желание творить – хоть прямо сейчас.

– Я наслышан о вас, Михаил Александрович! Андрей рассказывал о ваших работах в храмах Киева. Выходит, вы – непревзойденный знаток римского и византийского искусства?

– Пожалуй, назвать меня непревзойденным знатоком – слишком громко. Ведь я художник, а не историк искусств. Но я изучал византийское искусство по собранию Адриана Викторовича Прахова, а также в Равенне и Венеции – без этого работа с росписью храмов, древних или новых, была бы невозможна. И узнал немало, Савва Иванович.

– Что ж, многие знания только на пользу человеку искусства! В конце концов, именно знания питают фантазию!

– Да, совершенно верно, – согласился Врубель.

– Верно, и вы после работ на религиозные сюжеты не будете против обратиться к сюжетам фантастическим? – поинтересовался Мамонтов, указывая на «Ковер-самолет».

– Почему бы и нет? – улыбнулся художник.

Про себя Врубель отметил, что не признал бы картину Васнецова фантастической – настолько натурально был изображен сказочный сюжет. Иван-царевич летел прямо на зрителя, и ветер раздувал края чудесного ковра. Это производило впечатление столь живое, как будто герой вот-вот вырвется с холста и умчится вдаль, обдавая порывами