23

В понедельник у Дэниела был выходной, но он редко его брал, потому что не считал свое служение работой в прямом смысле слова. Когда у него бывали какие-то дела в приходе, он делал их сразу же, а если дел не оказывалось, то не делал ничего. Он считал бездействие столь же важным, как и активность, возможно, даже важнее: не случайно же в третьем Евангелии приводилась история Марфы и Марии из Вифании[115]. Но бездействию трудно было найти оправдание в мире, который во главу угла ставил успех и неблагосклонно относился к тем, кто, как могло показаться стороннему наблюдателю, позволял себе лениться. В дивном новом мире финансовых отчетов и продуктивности на таких людей смотрели сверху вниз. То, что мы в итоге намеряем, напрямую зависит от того, какой мерою мы будем мерить, сказал как-то раз Дэниел одному полному энтузиазма декану, жаждавшему применить бизнес-подход к подсчету спасенных душ. Декан бросил на него кислый взгляд, и с тех пор Дэниел все чаще испытывал искушение притвориться, что верит в деловой подход к жизни, в который на самом деле не верил. Впрочем, не он один. Дэниел вспомнил, как однажды в Лондоне, когда в ежедневнике у него не значилось никаких дел, он во время ланча пошел в кинотеатр на Лестер-сквер на фильм «Орел приземлился»[116]. Он думал, что в зале никого нет, пока не включился свет и не оказалось, что вместе с ним фильм смотрел еще один человек – мистер Бенн, министр энергетики[117]. Он робко взглянул на Дэниела, а Дэниел робко взглянул на него и пожал плечами, словно был виноват и ничего не мог сказать в свое оправдание.

Этим утром, однако, Дэниелу было не до отдыха, и он шел по лесу на границе поместья. Собак он с собой не взял, поскольку в прошлый раз, когда он навещал этого прихожанина, тот варил в горшке голову ротвейлера (сначала застрелил пса за то, что тот «пугал овец», а потом принес домой его труп – «интересно же посмотреть, какой у него череп»).

Дом, где жили Ливерседжи, стоял на поляне, постепенно становившейся все меньше, – отчасти из-за подступавшего леса, отчасти из-за того, что Эджи все эти годы захламлял ее разным барахлом: сломанной техникой, которую собирался отремонтировать, канистрами из-под масла, тракторными шинами. Из трубы шел дым, и Дэниел сразу понял, что Эджи дома: у двери стояли его ботинки. Он постучал.

– Мистер Ливерседж? Это ректор.

Дэниел услышал, как за дверью что-то неторопливо задвигалось, заскрипело и зашуршало, затем дверь отворилась. Эджи взглянул на него из-под козырька прокопченной кепки.

– Заходите лучше в дом, отче. Я как раз гадал, не зайдете ли вы. Чайник вскипел.

На плите над огнем стояла решетка, а на ней – почерневший чайник, и старик принялся старательно заваривать чай. Кружка, которую он подал Дэниелу, тоже была из нераспроданных Бернардовых сувениров; правда, теперь она вряд ли могла вызвать хоть у кого-нибудь теплые воспоминания: жидкость в ней была темной, как смоль, пахла как креозот и оставляла следы, которые не удалось бы оттереть никакими моющими средствами. Пить такое было непросто, но совершенно необходимо – это был ритуал, столь же обязательный к исполнению, как ритуалы японской чайной церемонии. Эджи следовало называть исключительно мистером Ливерседжем, и они с Дэниелом оба знали, что любой знак любезности друг от друга следует принимать. Нужно было всегда держать лицо: в отношениях с цыганами и «путешественниками» Дэниел следовал правилу toujours la politesse[118].

– Мистер Ливерседж, а Нейтан говорил с вами об убийстве?

– Его это все выбило из колеи. Он любил старого учителя. Тот с ним в свое время намучился и научил его тому, что надо знать о господской семье.

– Кажется, он боялся, что у него будут неприятности, если узнают… Кажется, он боялся, что мистер Мельдрум узнает… что он… как бы это сказать… иногда выходил за установленные рамки. Пусть он об этом не беспокоится.

Эджи снова кивнул, хотя интуиция и жизненный опыт подсказывали ему держаться как можно дальше от всего, связанного с законом. Он сторонился закона всю свою жизнь – понятный выбор для человека, постоянно кочующего с места на место и далекого от условностей и установлений оседлой жизни. Он придерживался иного кодекса поведения, более сурового, чем общепринятые нормы: все принципы этого кодекса должны были помочь ему выжить во враждебном мире. Нейтан же, который воспитывался иначе, как бы застрял между двумя мирами, и потому основы его жизни были шатки: он не знал толком ни кто он такой, ни где ему место. Его мировоззрению недоставало той целостности, которой отличались взгляды Эджи, и потому он был готов угождать людям. Иногда даже более чем готов – особенно тем, кто хотел, чтоб ему угождали, – а Алекс был как раз таким человеком и рад был воспользоваться подобной слабостью. С детства Алекса завораживал Эджи: он приходил и сидел рядом с его домом, пока тот колол дрова: когда полено раскалывалось пополам и во все стороны летели щепки, Алекс едва не заходился от восторга. Когда Алекс немного подрос, Эджи стал разрешать ему смотреть, как он заговаривает бородавки: трет уродливые наросты разрезанным гороховым стручком, читает над ними молитву или заговор, а потом закапывает стручок в землю. Позже с юга страны приехал Нейтан, «трудный подросток» (Алекс слышал, как кто-то назвал его так в разговоре): обстоятельства вынудили его быстро и втайне переехать к деду. Алекс, вернувшийся домой на каникулы, зашел как-то раз к Эджи и обнаружил там мальчика примерно своих лет, но обладающего тем же ореолом таинственности, что и его дед, тем же блеском, тем же обаянием.

Дэниел отхлебнул чаю.

– Мистер Ливерседж, я вот что хотел у вас спросить: когда с вами беседовала полиция, многое ли вы рассказали о Нейтане и его прошлом?

– Отче, я просто ответил на вопросы, рассказал, где я был и где был Нейтан. И все. А с кем-то еще они говорили?

– Этого я не знаю.

– Ладно. Не зажжете мне сигару?

И Эджи кивнул на жестянку с самокрутками. Дэниел взял бумажный жгут, лежащий у плиты, поджег, прикурил с его помощью самокрутку и протянул Эджи, который пробормотал слова благодарности (Дэниел тем временем смахнул с нижней губы прилипшую крошку табака).

– Я не хочу, чтоб у Нейтана возникли новые проблемы. Ему и старых хватает.

– Разумеется, но, если он знает что-то, что поможет полиции поймать убийцу, тут, я уверен, прочие соображения должны отойти на второй план.

– Даже мои личные соображения,