– Полчаса. А я около часа. Позже я вернусь в церковь и совершу поминальную службу.

– А она хоть поживее?

– Я бы не сказал, но там читаются молитвы. Можешь пойти со мной.

В холле зазвонил гонг: ужин был готов.

– Пойдем, – сказал Дэниел.

– Сейчас, Дэн, только докурю. Ты иди, я приду чуть позже.

На ужин был пастуший пирог с горохом и морковью, к которым для более яркого вкуса Одри подала вустерширский соус [127]. «Потряси, раз-два – и готова еда», – бормотал Тео рекламный слоган, изо всех сил тряся бутылкой с соусом над тарелкой.

– Не забывай, Теодор, – сказала мать, – что этот соус появился в те времена, когда еда была или слишком пресной и скучной, или же такой, что есть ее было попросту страшновато. Потому и придумали поливать блюда соусами, чтобы добавить им вкуса или замаскировать их изначальный вкус. А потом уже как-то и приохотились. Вспомни, например, сыр «Стилтон» [128] или лежалую дичь. Это ведь основа английской кухни. В годы войны фабрику, где делали вустерширский соус, разбомбили, но соус продолжали производить, просто в другой упаковке и с этикеткой попроще. Этот соус – один из немногих продуктов, вкус которых я помню со времен продуктовых карточек.

– Наша национальная кухня, конечно, очень близка по духу Церкви Англии – любит тему тлена, – заметил Дэниел, все еще думая о похоронах.

– Да, конечно. Но ты всегда ее любил, Дэн. Даже когда ты был совсем ребенком, я могла не волноваться, что ты станешь воротить нос от почек, мозгов или фазанов. Ты всегда любил потроха, лежалые продукты, которые уже начали портиться. Ты просто создан для всего такого. Иногда я думаю, что, сложись иначе, ты мог бы стать детективом – вынюхивал бы, как собака, где что подгнило. Да и в тебе, Тео, это есть: ты же всегда стараешься докопаться до самой сути. Любой ценой.

– Интересно, откуда это у нас?

– Не от меня. Я скорее пройду мимо, пусть себе гниет.

Они продолжили ужин в молчании. Дэниел думал о Космо и Хильде, которые свернулись в своей корзинке у плиты. Их страсть к запахам, даже самым мерзким и отвратительным, была всеобъемлющей. Иногда он наблюдал, как они вдруг принимаются что-нибудь нюхать, не так, как нюхает парфюмер, смакуя тонкий аромат, но вовлекаясь в этот процесс всем телом, словно внутри вытянутых туловищ у каждого было спрятано по пылесосу: раздув ноздри, они всасывали в себя запахи, после чего маленький мозг каждого, работая почти во всю свою мощность, обрабатывал эту информацию. Если таксы что-то учуяли, их уже ничто не могло отвлечь: иногда Космо и Хильда неожиданно срывались с места и бросались куда-то, как гончие за зайцем, а иногда в экстазе принимались валяться в чем-то вонючем, не обращая внимания на окрики Дэниела. Мир был для них огромной кладовой запахов, и они исследовали его в первую очередь с помощью обоняния и лишь потом с помощью зрения и слуха. Не потому ли, задумался Дэниел, собаки и вызывали у него такой восторг.

На десерт Одри ела йогурт из маленького пластикового стаканчика для пудинга. Дэниел, не любивший сладкое, обошелся без десерта. Тео допил бутылку «Кот-дю-Рон», которую сам привез и уже опустошил прежде на две трети. Потом они прибрались. Одри мыла посуду, Дэниел вытирал ее, а Тео ставил на место – так у них повелось еще в ту пору, когда они были детьми.

– Ваш прадедушка, – вдруг непонятно с чего сказала Одри, – умер, когда ему не было и пятидесяти, оставив вашу прабабушку одну с тринадцатью детьми. Как вы думаете, от чего он умер?

– От алкоголизма? – спросил Тео.

– Почему ты так решил?

Тео пожал плечами.

– Так часто бывает.

– Да, ты прав, он был алкоголиком, но убило его не это.

– А что?

– Лечение от алкоголизма. Отец отправил его в деревенскую психушку, а там практиковали что-то вроде гидротерапии. Пациентов – точнее сказать, узников – раздевали догола, заводили в покрытую плиткой комнату с покатым полом и водостоком и там обрызгивали, окатывали, поливали из шланга водой. Не знаю зачем. Но для такого человека, как твой прадед, уже разрушенного алкоголем, вероятно, в отсутствие спиртного страдавшего от жестокого абстинентного синдрома, для него подвергнуться этому, с позволения сказать, лечению было уже слишком. Он не выдержал и умер.

– Но почему они вообще думали, что так можно вылечить кого-то от алкоголизма? – спросил Дэниел.

– Может, они думали, что алкоголизм – это грех, и таким образом пытались его смыть? Это больше по твоей части. Но какая жестокость! И не только по отношению к нему – подумать только о его жене и детях. И какой позор. А надо понимать, как люди в те времена боялись позора.

– Почему?

– Наверное, боялись потерять свой статус. Не забывай, твой прапрапрадед родился в бедной деревенской семье, его отец был ткачом-шелковщиком. Он разбогател и выбился в люди благодаря собственным усилиям. И как большинство подобных ему, он постоянно чувствовал, что в любой момент может все потерять. Ваша бабушка всю свою жизнь боялась работного дома, даже когда их все позакрывали, потому что в детстве, когда умер ее отец, она избежала нищеты только благодаря своему деду.

– Но у дедушки с бабушкой денег куры не клевали, – сказал Тео.

– Да, но от страха нищеты ее это не избавило. Где-то в глубине души ваша бабушка навсегда осталась маленькой девочкой, отец у которой умер, а мать сидела посреди комнаты, не зная, как прокормить, одеть и обучить тринадцать детей: своих-то денег у нее не было. Такое не забывается, это на всю жизнь. Это повлияло и на твоего отца – да, думаю, и на вас тоже.

– Как именно?

– Ты, Тео, ищешь риска и ведешь опасную жизнь актера. А ты, Дэниел, от риска бежишь, ты всего этого боишься. Боишься превратностей судьбы. Крушения привычного мира. Поэтому ты и стал священником и поэтому так любишь всякую канцелярию.

Тео, уже успевшему в отсутствие брата побродить по его кабинету, подглядывая и вынюхивая, вспомнилась подаренная Дэниелу кем-то банка кнопок с надписью, стоявшая на столе слева ближе к стене, между большими скрепками и наклейками для тетрадей с пружинками (чтобы область вокруг дырок не истрепывалась и не рвалась).

– «И да будет порядок в нашей жизни свидетельством красоты мира Твоего», – пропела Одри (мимо нот).

После того как собаки сделали свои вечерние дела, Дэниел пошел в церковь совершить молитву. Собаки отправились следом и, не задерживаясь в ризнице, пустились обследовать неф в поисках ольфакторных впечатлений. В нефе было темно, но