купальни, что-то здесь было не так: то ли чириканье жаворонков, то ли поведение собак, почуявших какой-то запах, то ли даже ослепительно-желтые цветы рапса. Даже здесь, в самом сердце английской сельской идиллии, что-то напоминало Дэниелу о той беде, что обрушилась на них – и источник которой все еще был где-то рядом, в этом он не сомневался.

Он остановился на берегу и стал смотреть, как свет отражается в струях и водоворотах – ручей так и сверкал. Над водой нависали ветви ольхи, росшей на противоположном берегу; они колыхались от ветра в противоход солнечным бликам, игравшим в бурном потоке. Получался дрожащий на воде, чуть ли не пульсирующий крест: Дэниел смотрел на него как завороженный. Чувство времени и пространства покинуло его, и вдруг, в это прекрасное утро на берегу ручья, он ощутил прилив ужаса и понял, что такой же ужас испытали Энтони и Нед, когда роковой удар был уже нанесен и жизнь покидала их тела. Это чувство было таким мощным, ни с чем не сравнимым, что Дэниел и думать забыл обо всем остальном. И вдруг оно прошло – так же внезапно, как нахлынуло. За ним пришло чувство жалости. Так жалко было, что они умерли, и умерли такой одинокой, страшной, ничем не заслуженной смертью, – и так горько, так бесконечно горько. И вдруг он почувствовал что-то иное – что-то холодное, жесткое, твердое, как камень. Тогда Дэниел снова пришел в себя и подумал: «Это убийца».

Это самое ощущение, почти видение, было ему знакомо. Он испытывал его и раньше в Чемптоне: холод, жесткость камня и стоящее за всем этим безмерное горе. И он снова подумал: убийца один из них, живет среди них, тесно связан с Энтони, с Недом и со всеми остальными прихожанами.

26

В «Цветах» супруги Стейвли угощались собственным товаром.

– О, макаруны! – воскликнула Дот и ухватила печенье, прежде чем блюдо коснулось стола. Норман с несчастным видом отказался: врач запретил ему все те чудесные сладости, которые он так любил есть на второй завтрак. Милли Стэниланд осторожно поставила на стол две чашки.

– Что-нибудь еще, мистер Стейвли?

Кое-чего Норману и правда хотелось, но об этом он старался не думать. В последнее время он все чаще заглядывался на женские груди. Неважно, что за женщина была перед ним: официантка, студентка, секретарша в совете графства. Однажды на заправке молодая женщина на «Пежо 205» поймала его взгляд, и в том отвращении, с каким она на него посмотрела, отразилось его собственное жгучее желание. Не то чтобы ему в браке совсем не хватало секса, хотя и тут ему приходилось сидеть на диете, вернее, с первой брачной ночи их с Дот секс сильно изменился и уже не искушал его, как чай с печеньем. Эх, были мы молоды, подумал Норман: раньше кожа была свежей, глаза горели, густые волосы блестели… И он вновь забылся, будто нырнул в бассейн, и все текущие заботы исчезли, словно бы смытые этой водой. Затем его совесть заставила организм выбросить в кровь дозу адреналина, и он вздрогнул, в который раз вспомнив этого дурака Энтони Боунесса, который молился в церкви, когда его настиг убийца, и вновь испытал прилив злости, подумав о том, что этот самый Энтони – случайный свидетель, безобидный неудачник, имел некогда власть разрушить все, чего Норман достиг, разрушить его репутацию в глазах всего мира и, главное, в глазах Дот.

Эти выбросы адреналина стали с ним случаться все чаще – статья в журнале, который читала Дот и в которую он заглянул, утверждала, что это панические атаки, и связывала их с мужским климаксом, но он думал, что в его случае причины скорее психологического, чем физиологического свойства и виной им скорее нечистая совесть, чем гормоны.

– У меня страшно болит голова, – сказал он, пока она макала макарун в чай, чтобы распробовать. – Я заскочу домой за панадолом.

– Чай же остынет, Норман, – сказала она.

– Милая, выпей мой, я не хочу.

Он ушел. Жена лишь пару секунд посмотрела ему вслед и потянулась за его чашкой.

От свежего воздуха Норману стало лучше, а потом снова хуже. Он шел и старался дышать размеренно, но вновь ощутил прилив адреналина, ускорил шаг и покрылся испариной. Вот так, подумал он, и начинается инфаркт. Потом он почувствовал на себе чей-то взгляд, поднял глаза и увидел Анну Доллингер – она стояла около магазина Стеллы. Анна помахала ему:

– Все в порядке, Норман?

Он помахал в ответ, потом сделал указующий жест – мол, нет времени на разговоры – и поспешил прочь. Он то и дело спотыкался, но старался делать вид, что просто очень торопится, а не вот-вот упадет. Он повернул к автобусной остановке и опустился на скамью, чтобы перевести дух.

– Заткнись, заткнись, заткнись! – сказал он вслух.

Незнакомая женщина на остановке обернулась и хмыкнула:

– Я ничего не говорила.

– Я не вам, – пробормотал он, все еще задыхаясь. Потом зрение его затуманилось, края видимого поля стали расплывчато-серыми, и он снова подумал об Энтони Боунессе, который сидел на одной из последних скамей, почти не различимый в сумерках.

На башне церкви Святой Марии зазвонил похоронным звоном колокол, и, пока он звонил, небо затянули облака, положив конец прекрасному утру.

– Погода прямо для похорон, – сказал Дэниел, в сутане, стихаре, в капюшоне и церемониальном шарфе, констеблю Скотту, одетому в парадную форму, в белых перчатках и с медалями на груди. Они вместе стояли у калитки, ожидая де Флоресов. Семья покойного шла в церковь пешком из господского дома – так предписывала традиция, но в сложившейся ситуации это было не самое удачное решение: появление де Флоресов в начале Церковного переулка дало целому взводу фотографов и телерепортеров прекрасный шанс поймать их в объективы, бестактно вторгаясь в чужое горе на потеху публике. Членам семьи все же удалось пройти, а не пробежать эту дистанцию. За все время они не вымолвили ни слова. Бернард глядел прямо перед собой со всем достоинством, на какое был способен. На нем был самый строгий костюм: черный фрак, черный жилет и черный галстук. Рядом с ним шли не два, как ожидал Дэниел, а три члена семьи. По правую и по левую руку от него – Алекс и Гонория, она – в элегантном черном платье, он – в черном костюме с двубортным пиджаком, широком в плечах и узком в талии. Вместе с ними шел человек, которого Дэниел немного знал, в дурно скроенном черном костюме. Он был высокий и худощавый, больше похожий на Алекса, чем на Бернарда, но