– Человеческая природа. Вернее, бесчеловечность, которая тоже в человеческой природе. От нее никто и нигде не застрахован.

– От этой конкретной бесчеловечности пострадали мы, прямо здесь, из-за нее погиб мой отец. Я желаю знать, кто это сделал, и хочу, чтобы он был наказан. Пусть теперь он страдает. Простите, но я правда этого хочу. До этого дня я никогда не была сторонницей смертной казни. Вы знаете, что чувствует приговоренный к смерти?

– Когда я учился, меня послали на практику в Винчестерскую тюрьму. Мне едва исполнилось двадцать. Один из заключенных был осужден за убийство. Он ограбил и убил фермера – унес фунтов пять, кажется, – и за это его приговорили к смертной казни. Я помню, что накануне повешения мы с ним играли в шашки и он еще пошутил насчет того, что надо бы провести матч-реванш. На самой казни я не присутствовал – даже если бы это разрешалось, капеллан бы меня не пустил, но это и не разрешалось. Однако капеллан мне все подробно рассказал. Рассказал про страшную унылую камеру приговоренного, про заботливого палача, про белый колпак, про рычаг, похожий на те, которыми переводят стрелки на железной дороге. Ровно в восемь крышка люка провалилась с глухим стуком, и веревка приняла вес осужденного. До сих пор помню этот рассказ.

– Вот именно этого я и желаю тому, кто убил моего отца.

Когда Дэниел вернулся в церковь, еще не стемнело. Певчие пока не явились репетировать вечерню – Дэниел и хотел прийти до них, чтобы почувствовать, каково теперь в церкви, убедиться, что тени и отзвуки страшного убийства покинули ее. Он вспомнил, как однажды в Лондоне к нему в церковь зашел один румын и ужаснулся, обнаружив там Космо и Хильду: в его стране собак не пускали в храм, чтобы не осквернить святыню, а если они случайно туда забредали, требовалась особая освятительная молитва. Примерно то же ощущение испытывал и Дэниел, стремясь поскорее попасть в церковь: ему хотелось исправить, очистить и заново освятить это пространство. Он, как прежде, прошел на свое место, помолился и потом посидел молча, глядя, как солнечные лучи пробиваются через витражные окна алтаря. Одно из окон было особенно ярким (сообразно вкусу своего создателя и духу эпохи) и своей цветовой гаммой напоминало Дэниелу мультик про Тома и Джерри, хотя, конечно, художник не мог предвидеть этого сходства. Цвета были чистые и насыщенные, стекло лишено тех недостатков, которые придавали соседним окнам ненужный блеск и излишнюю зернистость. Это окно отбрасывало на стену разноцветное пятно света, которое медленно ползло по штукатурке – медленно, как отблески рассвета: увидеть это движение было невозможно, но, если ненадолго отвернуться, обнаруживалось, что пятно сдвинулось. Это напоминало игру «По следам бабушки» [114].

Прошедшие недели были невероятно беспокойными. Дэниел чувствовал, что беспокойство охватывает не только его прихожан, но и его самого, нарушая то равновесие, которое он обычно поддерживал в душе молитвенной дисциплиной. Дисциплина эта, помимо прочего, подразумевала регулярность, и Дэниел чувствовал, что, на время лишившись церкви, он словно бы отключился от привычного ему размеренного молитвенного ритма. Внутренняя неустроенность резонировала с неустроенностью в приходе, который после двух жестоких убийств весь так и бурлил. Дело было не только в том, что люди испытывали шок и боль от внезапных утрат: свершившиеся преступления словно бы нарушили пульс общины, и он сделался неровным, прерывистым. Споры о туалете, о дежурствах в цветочной гильдии и парковочных местах стали вдруг яростнее и невыносимее, по мере того как росло чувство угрозы. Кроме того, на разных людей трагедия действовала по-разному. Сестры Шерман притихли и замкнулись в себе, Бернард стал угрюмей, а Алекс, наоборот, оживился, с жадностью впитывая атмосферу раздрая, как растение впитывает капли дождя.

Но главное – в воздухе повисли вопросы без ответа. Эти вопросы снова и снова приходили Дэниелу на ум, когда он молился и потом погружался в молчание, ожидая услышать что-то неожиданное. Нил тем временем составлял общую картину передвижений чемптонцев и стал замечать аномалии: кто-то мог забыть, где он был, а кто-то, как Нейтан, иметь свои причины, чтобы это скрывать. Дэниел надеялся, что из этих аномалий постепенно сможет вырисоваться портрет убийцы. Две жертвы были связаны друг с другом общими целями и интересами, обе копались в прошлом, и Дэниел был уверен, что с прошлым как-то связан и мотив убийцы. Он почти не сомневался, что Энтони и Нед поплатились за то, что вторглись в прошлое и узнали нечто такое, что кому-то важно было любой ценой сохранить в тайне.

Точно было известно, что Энтони убили одним ударом секатора в шею: этот удар поразил сонную артерию, и он почти мгновенно скончался от потери крови. Смерть произошла между семью и девятью часами вечера; по словам Нила Ванлу, с определением точного времени возникли проблемы, поскольку кровь Энтони была разжижена под воздействием алкоголя, и патологоанатом смог предположить лишь такой весьма широкий промежуток времени. Кроме того, известно было, что около пяти или шести часов вечера Неда оглушили одним ударом якоря-кошки в затылок (сам якорь в итоге выловили водолазы), после чего он упал или его столкнули в пруд – и он утонул. Одно было неясно: когда Нед ходил собирать рассказы старожилов, он брал с собой блокнот, фотоаппарат и диктофон, но ничего из этого не было обнаружено ни при нем, ни в окрестностях пруда, ни у Неда дома. Может, все это забрал убийца? Но зачем?

Само время смерти, если и было установлено верно, ни в том, ни в другом случае ничем особенно не помогало следствию. Энтони убили тогда, когда большинство жителей деревни спокойно сидели по домам. Неда убили тогда, когда большинство из них возвращались с работы (а тому, кто не возвращался с работы, проще простого было незамеченным пробраться к пруду и купальне). Если преступник был не из местных, то он сделал свое дело тихо и не оставил следов.

Наконец Дэниел поднялся со своего места в алтаре (Космо и Хильда, свернувшиеся у его ног, вскочили) и вместе с собаками направился туда, где обнаружил тело Энтони. Специалисты тщательно отмыли место преступления: свою работу они сделали на совесть, и вампирам, которые вздумали бы бродить здесь в поисках кровавых пятен, пришлось бы довольствоваться силой своего воображения. Вампиры так, конечно, и сделают, подумал Дэниел, – эти преступления станут местной легендой, и люди будут рассказывать истории о том, как собаки отказывались войти в церковь, а рядом с купальней навсегда умолкли птицы. Им с Нилом придется поработать, чтобы сохранить для потомков скучные факты среди той поросли мифов и домыслов, которой