облегающие ногу, высокие, почти до колена, испачканные, покрытые темными пятнами… и она может сказать откуда эти пятна. Плоть демонов исчезала, растворяясь алыми хлопьями, рассыпаясь в пепел, но их кровь оставляла такие вот пятна. А вот пятно на рукаве — совсем другое. Это уже обычная кровь. Чья? Может быть Квестора Верди, лицо которого теперь украшает повязка. Эта девушка — вырезает глаза своим врагам.

— А ты красивая. — говорит она и видит, как зрачки этих хищных глаз на секунду — расширяются.

— Что?

— Я говорю, что ты — красивая, Беатриче Гримани. — повторяет она и глядит вдаль, на остаток синего неба между серыми тучами и кровавыми разрезами: — я всегда думала, что у Лео будет девушка такая же как его матушка. Спокойная и тихая, хозяйственная. Такая, что и пирогов напечет и рубашку починит и постирает, и вымоет все… но поди ж ты. Жизнь продолжает меня удивлять. Хельга Зеленая Ножка стала боевым офицером, баттеримейстер, подумать только. А девушка Лео обращается с ножом лучше любого мужчины. Впрочем… теперь я вижу что вы друг другу подходите.

— Ты не поняла, женщина. — эти глаза прищуриваются: — я не его девушка. Я та, кто пришла отомстить ему за всю ту боль, что он причинил мне. Я его ненавижу.

— Вот видишь. Думаю, что он тоже не признает своих чувств к тебе. — она устраивается на камне поудобнее: — ты красивая, но такая дурочка, Беатриче.

— … сейчас ты ступаешь по очень тонкому льду, магистр… хочешь, чтобы начиная с этого дня тебя называли «Одноглазая фон Шварц»?

— Это что-то изменит? — она наклоняет голову к этому чудовищу в облике красивой девушки: — ты перестанешь быть дурочкой? О, я не сомневаюсь, что ты сможешь вырезать мне глаз… оба глаза. Ты — сильная. Человеку, у которого в руках молоток все проблемы кажутся гвоздями. Человеку, у которого в руках нож…

— Человеку? — нож мелькает серебристой рыбкой, прокручиваясь между пальцев: — ты уверена, магистр что я — человек?

— Конечно. Мстить за боль и не признавать своих чувств — что может быть человечнее? Ты видела демонов — у них нет чувств, нет мыслей, есть только клыки и когти. Врать самой себе о том, что ты ненавидишь кого-то — очень по-человечески. Ты быстрая и сильная, уверена, что у тебя есть и другие таланты, но прежде всего — ты человек. И прямо сейчас — ты просто одна запутавшаяся и испуганная девочка.

— Я — испуганная? Ха! Чего же я, по-твоему, боюсь, магистр? — нож замирает в руке.

— Себя. Правды о себе. Своих чувств. Ты такая же как все мы — боишься признаться себе какая ты на самом деле. Боишься быть человеком. Боишься оказаться слабой. Знаешь… — Элеонора опирается руками на камень и вытягивает ноги вперед, с наслаждением потягиваясь: — я тоже была такой. Это нормально. Все мы боимся признавать свои слабости.

— Хм. — кончик клинка покачивается в воздухе: — а ты? Чего боишься ты, магистр? Если и ты человек и твоя слабость тебе известна… чего ты боишься?

Вот оно, думает Элеонора, вот этот вопрос. В первый раз за все это время эта Беатриче — взглянула на нее. Заинтересовалась. И сейчас… сейчас ей нужно ответить. Правду, только правду, какой бы болезненной она не была, эта девушка сразу же поймет, что ее обманывают, нельзя ей врать, нельзя юлить, нельзя скрывать и недоговаривать.

— Я боюсь простить себя. — медленно говорит Элеонора: — за то, какой я оказалась. Я всегда думала, что я — сильная. Третий Круг магии в шестнадцать лет, почетное место в Столичной Академии, лучшая выпускница, кафедра, стипендия, звание преподавателя. Боевой маг, битва при Кресси, я видела кровь, я участвовала в войне. Потом — этот ублюдок Северин и его клетка, но и это меня не сломило. Каждый раз я уверялась в том, что я — сильная. Осада Вардосы, мои ученики, умирающие от арбалетных болтов и заклинаний… ничто не могло меня поколебать. Понимаешь?

— Нет. Да. Наверное.

— Попробуй понять. — Элеонора запрокинула голову и прищурилась на багровую рану в небесах: — я была магом Третьего Круга только на бумаге. Фактически же… Четвертый, а может и Пятый. Лучшая из лучших, благородная дейна и могущественный маг. И в одночасье меня лишили всего. Титула, дворянского рода, имущества и защиты Академии. Только что я была на вершине и через секунду — уже никто, распятая на пыточном станке в подвале Инквизиции… только что — уважаемая маг, столп общества и никто ко мне иначе как с поклоном и «благородная дейна» не обращался и вот… — она покачала головой: — на пыточном станке ты просто кусок плоти. Не более. Я думала, что справлюсь…

— Никто не справляется. Когда им отрезают пальцы и вырезают глаза — никто не справляется.

— Посчитай мои пальцы, Беловолосая. Посмотри мне в глаза. У меня все на месте… меня даже не пытали толком. Не успели, понимаешь?

— Я могу пытать человека так, что на нем не останется следов.

— Ты довольно разносторонне развитая девушка. Но правда в том, что я — испугалась. И выложила все. Я ведь умная, я могла придумать что-то, не упоминать имя Лео или Мессера, сказать, что они тут не причем, что я сама… ну или придумать незнакомца. Но я не просто рассказала все как есть, нет… — она качает головой: — я приложила все усилия, чтобы выставить Лео — коварным некромантом, который заставил меня заниматься запрещенным искусством. Это он — так говорила я, он виноват, он меня принудил… понимаешь?

— Нет. — говорит Беатриче, колеблется: — Да. Наверное…

— Так что я боюсь — простить себя за эту слабость. И себя и других. — она сглатывает, вспоминая липкие руки своих Хозяев. На что она только не пошла, между болью и позором она выбрала позор, а получила, получила — и то и другое. Уже потом, на Цепи она призналась сама себе что лучше бы она сгорела в костре на центральной площади на потеху ликующей толпе чем доживать жизнь… вот так. Она закрыла глаза и вздохнула. Открыла глаза и посмотрела на свою собеседницу.

— … но я себя простила. Не до конца, пока еще не совсем. — говорит она: — пока я все еще не могу с этим смириться, но рано или