Инквизиции, а его бы пытали, а потом — сожгли бы на площади. И сперва ей казалось, что она смогла бы жить дальше с этим знанием, но с каждым днем ей становилось все хуже. Особенно сейчас, когда она увидела его лицо и поняла, что он — ни в чем ее не упрекает и по-прежнему обожает. А ведь я должна служить ему примером, подумала она горько.

— Я не знаю. — ответила она честно: — насколько я его драгоценная наставница. Но для меня он всегда был и остается моим любимым учеником. Зачем тебе это знание, Беатриче Гримани?

— Я хочу убить Леонарда Штилла. Нет, не так… — девушка задумалась: — я хочу сделать ему так больно, чтобы он наконец меня понял. Этот человек — предал меня и сделал мне так больно, как никто и никогда не сумел бы. Я хочу отомстить ему, а Квестор Верди считает, что сперва нужно на его глазах уничтожить все, что он любит. Его близких и друзей. Его дом, его город. Его проклятого кота, который всегда меня ненавидел. И конечно же, вас, магистр.

— Понимаю. — говорит Элеонора, не испытывая ни страха, ни ужаса от этих слов, чувствуя себя одновременно опустошённой и легкой: — однажды я тоже предала человека, которого любила. Тогда я не понимала этого, но сейчас… — она смотрит вперед, туда, где Лео прикладывает ладонь ко лбу, вглядываясь в долину.

— Кого же вы предали, магистр? — интересуется Беатриче.

— Своего любимого ученика. Леонарда Штилла. Видишь ли, это именно я выдала его Инквизиции…

— Серьезно? — девушка подошла ближе: — и… как он сумел простить вас? У меня в груди будто раскаленные угли горят каждый раз как я вижу его лицо!

— Не знаю. Спроси у него. А лучше спроси Квестора Верди, раз уж он такой разговорчивый. Уверена что за второй глаз он все тебе расскажет…

Глава 17

Глава 17

Последняя демоническая тварь захрипела и обмякла, пронзенная черными пиками мертвецов из Третьего Пехотного, осыпалась алыми хлопьями, ветер развеял серый пепел. Мертвые пехотинцы тут же выровняли строй, ощетинившись остриями пик как на параде или полевых учениях. Откуда-то из долины повеяло гарью и серой, она — вскинула голову и посмотрела туда, где небо было расколото алой трещиной Прорыва. Третья волна демонических тварей была отбита.

— Наверное вам уже пора, магистр. — послышался голос сзади: — пока она… пока она в хорошем настроении. Я ее знаю, сейчас она вас отпустит. Доберетесь с Рудольфом до города, а потом — на юг. И… если сможете, то заберите Нокса в Тарге, в таверне.

— Твоя кошка все еще… жива? — она поворачивает голову к нему.

— Нокс жив. Я так и не привык к мысли что он — кошка а не кот. И еще — Алисия… я ее спрятал за городом. Но если я не вернусь, то, наверное, следует похоронить ее по-человечески. Хотя это сложно… но если у вас получится, то в фамильном склепе де Маркетти есть место.

— … я сделаю что смогу. — отвечает она: — уверен, что она отпустит меня?

— Да. Я видел, как вы разговаривали. Почему-то она отнеслась к вам иначе. — он пожимает плечами: — не знаю почему. Обычно она начинает с того, что хотя бы один глаз вырежет.

— Ну и девица… — она качает головой. Она знает, почему эта Беатриче отнеслась к ней иначе, но не может сказать Лео. Потому что она — предала его в свое время, а он этого даже не понимает. Беатриче же считает, что Лео — предал ее, ударил в спину. И не может его простить. Потому она смотрит на них и не понимает. Не понимает почему Лео сумел ее простить… вернее — отказывается признавать ее предательство. Не понимает, сделает ли она больно ему убив ее или же — наоборот, поможет отомстить.

Она вздыхает и поворачивает голову, влево, туда, где чуть выше по склону — сидит эта девушка с совершенно белыми волосами, взвешивая в руке подобранный где-то короткий и кривой нож, выверяя его лезвие. Она только что вырезала два десятка демонов и даже не поморщилась, а сейчас сидела на камне и проверяла заточку у ножа, так буднично, как будто не с демонами сражалась, а хлеба нарезала. После того, что произошло вокруг нее как-то само собой образовалось пустое пространство, никто не осмеливался подойти ближе, все старались держаться подальше.

Эта девушка — чудовище, никто на свете не может двигаться так быстро и точно, ее удары крушат демонов и те падают перед ней как снопы пшеницы перед жнецом, она сильна, она безжалостна и… невероятно наивна. Бедная девочка.

— Никуда я не пойду. — говорит она наконец.

— Что? Но, магистр…

— По крайней мере пока не выбью из головы одной девчонки всякую дурь. — она выпрямляется и шагает вверх по склону, туда, где на камне в полном одиночестве сидит Беатриче Гримани по кличке «Ослепительная». При звуке ее шагов Беатриче поднимает голову и смотрит на нее вопросительным взглядом. Элеонора продолжает идти. Спокойно, неторопливо. Каждый шаг дается с трудом, все же склон довольно крутой, а она так устала после трех заклинаний уровня «Прима Грандэ», после всего что с ней произошло, после сражения и того, как она уже совсем смирилась со своей смертью.

Она подходит к девушке с белыми волосами и садится рядом, выбрав камень с относительно плоской поверхностью. Садится, устраивается поудобнее и смотрит на ущелье сверху. Геометрически безупречный прямоугольник строя мертвецов Третьего Пехотного, острые наконечники пик, пыльная дорога, каменистые склоны, площадка с магическим кругом, на ней — немногие оставшиеся в живых, Хельга, рыжая Кристина и еще две магички в боевых мантиях, Рудольф со своим Ференцом, Густав со своим топориком, десяток пехотинцев, вот и все, что осталось от Третьего Пехотного. Дальше — долина, над которой в небесах красовалась кроваво-алая трещина Прорыва, а прямо над ущельем медленно сходились облака, закрывая рваную рану от трех подряд заклинаний класса «Инферно».

Она вздохнула и перевела взгляд на сидящую рядом девушку. Кожаная куртка, шелковый шейный платок, кожаная же перевязь для ношения не то дротиков, не то ножей — вон там кармашки есть, но они пустые. Перевязь — порезанная, но аккуратно починенная, подшитая нитками в цвет, стежок к стежку. Неужели она и шить умеет? Сапожки —