и крепкие папиросы. Однако получалось плохо. Витя жил рядом с ней, тормошил ее во сне, смотрел затуманенными глазенками и шептал воспаленными губами: «Холодно мне». Зина просыпалась вся в поту и слезах, хлопала полстакана водки и проваливалась в сон, где обязательно спасала его. Спасала сотни, тысячи раз. Давала лекарство, обкладывала снегом, махала над ним мокрой простыней. И он оставался жив. Зина, пьяная и счастливая, встречала пасмурный рассвет. Но в следующую ночь все повторялось.

На работе на Зину косились, улавливая периодически исходящие от нее алкогольные испарения, однако с кадрами была острая напряженка. Терпели. Да и что взять с уборщицы, лишь бы швабру не роняла.

Место ей определили после краткого собеседования.

– Чем раньше занималась?

– За порядком следила.

Зина не хотела произносить слова «надзиратель» и «колония». Здесь многие имели опыт отсидок, лучше было помалкивать.

– За порядком, говоришь? Уборщицей пойдешь?

И она пошла. Изо дня в день размачивала в грязной воде свою черствую жизнь и размазывала ее по полу заводоуправления разбухшей тряпкой.

Суровая земля, скованная морозом, постепенно выстудила ее боль, поместила вину в ледяной саркофаг. Жить стало терпимо. Воспоминания о Колыме поблекли, оставив в душе незаживающие язвы.

А потом Зина влюбилась. Это случилось как в кино, мгновенно и под музыку. Он вошел в здание заводоуправления, где Зина мыла полы, как в американских фильмах неукротимые ковбои заходят в заплеванные таверны. Большой, статный мужик, в куртке мехом внутрь, в высоких, перетянутых кожаными ремешками унтах и шапке-ушанке, своими габаритами напоминающей воронье гнездо. В это время по радио рвал душу саксофон, и непонятные слова хриплым облаком укутали Зину. В ее глазах произошло помутнение, и она готова была поклясться, что перед ней стоит переодетый иностранец в самом лучшем и возвышенном смысле этого слова. От избытка чувств и легкого головокружения она гаркнула:

– Куда? Только полы помыла. Обходи вдоль плинтусов.

– Злая какая, – хохотнул он и послушно придвинулся к стенке.

Ковбой, так про себя назвала его Зина, пробрался вдоль стены прямо в кабинет начальника отдела кадров. Пробыл там совсем недолго, а когда вышел, нашел глазами Зину и, игриво подмигнув, сказал:

– Все, высох твой пол. Больше ты меня под плинтус не загонишь. – И вышел на улицу, впустив клубы морозного воздуха.

С того дня Зинаида жила ожиданием новой встречи с Ковбоем. Отдел кадров допустил утечку информации, и вскоре бабье радио разнесло благую весть, что появился новый начальник ремонтной бригады, женатый по паспорту, но проживающий в соблазнительном одиночестве.

За его внимание среди женщин развернулись бои местного значения. Продавщица в галантерейном отделе даже пошла на должностное преступление, продавая польскую помаду из нового завоза только многодетным матерям, пенсионеркам и школьницам. В остальных она видела законспирированных конкуренток и не хотела, чтобы их алчные алые губы ходили в непосредственной близости от Ковбоя. А зоркая гардеробщица в местном доме культуры рассказала Зине, что у него тулуп пошит не из овчины, как у всех, а из волчьего меха. Воображение Зины мигом дорисовало схватку человека и дикого зверя за право обладать волчьей шкурой. Волку она, по правде сказать, была нужнее. Но шкура досталась сильнейшему. Зина представила, как он голыми руками рвет волчью пасть, и внизу живота завыла сирена.

Вторая встреча с Ковбоем произошла благодаря архитекторам, что вздумали обуздать северный ветер, притискивая дома друг к другу под разными углами. Дескать, если поставить дома, как это принято, по одной линии, то ветер будет сдувать людей и уносить в тундру. А там тоже небезопасно, олени могут затоптать. Поэтому нужно превратить здания в ловушки для ветра. Дома встали так, как вырастают зубы у хоккеиста, которому шайба залетела в рот в момент формирования зубных зародышей. Получился кривой частокол домов, сомкнутых углами друг с другом. Между углами оставались узкие щели, не предназначенные для прохода. Но умные архитекторы не учли, что, когда мороз обгладывает лицо, а легкие отказываются впускать в себя этот леденящий ужас, слабые духом люди не пойдут обходить продольные здания. Они норовят срезать путь, протискиваясь в щели между домами. Архитекторы могли остановить ветер, но были бессильны остановить людей. Те лезли в щели, теряя пуговицы и обдирая на морозе язык о матерные слова, которыми благодарили архитекторов.

В потемках, именуемых полярной ночью, Зина возвращалась с работы привычным маршрутом, срезая путь с помощью щели между домами. Кто-то крупный лез ей навстречу. Разминуться было невозможно.

– Мужик, сдай назад, – строго сказала Зина. – Я первая полезла.

– Мадам, а вы стройная? Может, все же разминемся?

Зина узнала голос Ковбоя. Сердце забилось, и в ушах зазвучал саксофон.

– Стройная, – немного приврала она.

– А я нет. Но это мой единственный недостаток. Рискнем?

Когда они поравнялись и попытались протиснуться, Зина втянула в себя не только живот, но все, что подлежало корректировке, даже щеки. Ей очень хотелось быть изящной и легкой, как перышко. Однако помимо желания есть суровая физика, неумолимая наука. Параметры Зины не предполагали такого маневра. Зина и Ковбой терлись друг о друга, пыхтели, упирались и проталкивались, стараясь утрамбовать друг друга, но все было тщетно.

Наконец Ковбой сдался:

– Давайте заканчивать с этой порнографией.

Он включил задний ход, освобождая путь Зине, и пятился, пока не вышел на свободный простор. Зина, стыдливо пряча глаза, выбралась из щели следом. Фонарь предательски подсветил ее лицо, и мужчина радостно узнал уборщицу из заводоуправления.

– Девушка, вы уже второй раз втираете меня в стенку. Боюсь, что при следующей встрече вы заставите меня бегать по потолку! – Он засмеялся и, растирая щеки, растаял в глубине щели.

А Зина почувствовала, что ей жарко. Так жарко, что можно снять рукавицы, подкинуть их прямо до Полярной звезды и крикнуть вдогонку: «Второй раз! Второй! Он запомнил! Он посчитал!» И Полярная звезда сказала бы: «Значит, будет и третий». Потому что звезда тоже девочка, а значит, умеет ждать и надеяться.

Третий раз

Полярная звезда не обманула. Третий раз действительно случился.

Не исключено, что дошло бы и до четвертого раза. Но скупая Зинина судьба умела считать только до трех. Потом в Надым приехала жена Ковбоя, и все закончилось. Вообще все. И сам Ковбой закончился. Он стал таскать сумки с продуктами и продал волчий тулуп, чтобы купить жене норковую шубу. Разве бывают ковбои с авоськами? И разве настоящих ковбоев волнуют такие мелочи, как норковые шубы?

Зине остались воспоминания лишь о трех встречах. Как кадры в кино, они сменяли друг друга. Кадр первый – она со шваброй, он подмигивает ей, дверь хлопает, и только клубы морозного воздуха вместо занавеса. Кадр второй