– Ну, может, и просто, а вот Сергей Парамонов не просто, а целый ефрейтор. Помнишь такого? Авторитет у него был, все знали. Перед ним даже дурачок Зуев заискивал. Так вот, – Петрунин снова икнул и опрокинул стопку, – жуткое дело, калекой демобилизовался.

Василий застыл и убрал руки со стола, чтобы никто не видел, как они задрожали.

– Там я тоже деталей не знаю, но в общих чертах дело было так. Пошел он на кой-то ляд по бережку прогуляться, ну и поскользнулся. Весной дело было, лед совсем тонкий. И так неудачно вышло, что льдинка, сука, попалась острая как нож. Ну, ему сухожилие-то и перерезало. Вжик, и все!

– Сильно, – мрачно прокомментировал Василий.

– Подожди, это еще не сильно. Его в больничку быстренько привезли, а там сидит такой Айболит, пришьем, говорит, все что надо. Будет лучше, чем было. Пришили. И что бы ты думал?

Майор выдержал эффектную паузу.

– Занесли заразу! Врач потом божился, что весь инструмент обработанный, а толку-то от его клятв. Нога гнить начала. Отняли на фиг. Так на одной домой и ушел.

– Страсти какие, пойду я. – Варя закончила с посудой, вытерла руки и вышла из кухни.

Василий смахнул пот со лба.

– А третий был Зуев? – глухо спросил он.

– Ты откуда знаешь? Кто-то из наших писал?

Стрежак только мотнул головой. В горле стоял ком, говорить он не мог.

– Так вот, Зуев, значит, – продолжал Петрунин, которому явно нравилась роль рассказчика. – После Парамонова месяц прошел, и нате вам, получите и распишитесь. Это вообще как в кино. Поехал он, значит, в районный центр, с командировочным предписанием, как положено. Все дела сделал и назад. Перед поездкой залил в бак бензин, свидетели есть. И дальше непонятно. То ли он по дороге половину бензина каким-то барыгам слил, то ли изначально недолил, только машина встала, и этот дуралей решил пешком пойти. В принципе, нормальное решение. Уже тепло, до гарнизона рукой подать. Только не повезло парню. Молнией шарахнуло.

– Сильно?

– Может, и не сильно, но насмерть.

Василий молча налил водку в стопки, захватанные жирными пальцами, и они, не чокаясь, выпили.

– И что характерно, – не мог остановиться майор, – все из одного взвода. Три несчастья в одном взводе – бывает же такое.

– Четыре, – угрюмо поправил Стрежак.

– Что четыре?

– Смерти четыре.

– А кто еще?

– Рядовой Танат Ятгыргын.

– А-а, тот дезертир? Точно, было дело.

У Стрежака зубы лязгали о стекло, он выглядел взволнованным и испуганным.

– Ты не заболел, Василий Иванович?

– Собака, льдина и молния, говоришь? – вместо ответа, как будто про себя, проговорил Стрежак. – Природу в союзники взяла… Отомстила, значит. Природа матери никогда не откажет…

И, не прощаясь, он как контуженый вышел из кухни. Рухнул на кровать, не раздеваясь, обхватил голову руками и заскулил, путаясь в чувствах сострадания и удовлетворения от свершившегося возмездия.

А сердце бухало, разгоняя взбудораженную кровь, разрывая сосуды, ставшие вдруг тесными оковами. И с каждым толчком крови в голове прояснялось: Варя не сумасшедшая, клятая гречка каким-то загадочным образом связана с этими страшными историями. Василий, покрываясь липким потом страха, против воли и разума осознавал непостижимую связь этих событий, их причастность к чему-то целому, что он не может ни ухватить, ни понять. Сквозь закрытые веки он видел смерч, выросший от земли до неба, в черной воронке которого мелькали перекошенные болью и страданиями лица. Не разобрать, не разглядеть. Но вот смерч приблизился, его ветер зашевелил седые волосы на голове Стрежака, и совсем рядом в потоке безудержного вращения мелькнуло отрешенное лицо тщедушного Таната Ятгыргына, а следом кровавая маска обкусанного собакой Рохли. Еще секунда, и нет их, утянуты в черную воронку. Но тут на поверхность воздушного столба выброшен Парамонов, тщетно прорывающийся через частокол льдинок, таких мелких и таких всесильных. Ветер тут же уминает его в пасть смерча под легкое дребезжание льдинок. Воронка все ближе, все ожесточеннее ее вращение. Так близко, что, когда из черного потока выныривает Зуев, Василий может разглядеть паутину кроваво-лиловых ожогов, которые, как капиллярная сеть, покрывают тело лейтенанта. «Не надо!» – беззвучно кричит Василий. «Не выдержу! Пощади!» – орет он в пустоту, открывая немой рот, как выброшенная на берег рыба. Он знает, что увидит сейчас. И не ошибается. Из сердцевины воронки, из ее сокровенного нутра проступает до боли знакомое лицо, зацелованное и омытое слезами. «Витюша, сынок!» – радуется и ужасается отец. Стрежак успевает подумать, что Витюша всегда любил ветер, любил запускать воздушные змеи и бумажные самолетики. В глазах сына упрек и прощение, он машет тоненькой рукой, словно предлагает присоединиться. Стрежаку очень страшно, но потерять сына во второй раз выше его сил. «Витюю-ю-юша! Я с тобой!» – кричит он, пытаясь перекричать ветер. Он очень боится упустить из вида сына, так боится, что страх смерти отступает, сгорает в топке отцовской любви. Смерч накрывает Стрежака и оказывает ему незаслуженную милость, позволяя обнять сына.

Когда утром Варя нашла мужа мертвым, она изумилась тому спокойствию, которое застыло на его лице. Если бы она знала, что этой ночью он смог обнять Витю, то позавидовала бы ему и вымолила бы право поменяться с ним местами.

Часть 4

Вербное воскресенье

Надымский ковбой

Зинаида родила Женьку довольно поздно, когда ей было уже под сорок. Родила, что называется, «для себя». Правда, на момент родов она надеялась поделиться этим счастьем с отцом ребенка, но он щедро отказался от этой радости в ее пользу.

Удрав с Колымы, Зина упала как снег на голову на порог родной тетки под Таганрогом. Но в том климате снег не задерживается, вот и жизнь с теткой не задалась. Начались стычки по каждому пустяку. Оказалось, что двум бабам на одной кухне ужиться труднее, чем десяти заключенным в одной камере. Открыв для себя эту истину, Зинаида завербовалась на Севера`. Это интеллигенты-ученые совершали экспедиции на Север, а работяги ездили именно на Севера`, с ударением на последний слог.

В Надыме платили хорошо, северный коэффициент приятно утяжелял зарплату. К тому же за выслугу лет обещали выдать ваучер на последующее переселение на Большую землю. Проще говоря, государство обещало рассчитаться квартирой за работу в условиях, едва ли совместимых с жизнью. Впрочем, после Колымы Зину трудно было испугать. Ни зимние морозы, ни летний гнус не могли прогнать ее с этой негостеприимной земли. По той простой причине, что деваться ей было некуда.

О случившемся в семье Стрежак Зина старалась не вспоминать. Изо всех сил старалась, пуская в ход водку