— Можно! — в ее голосе клокотало злое торжество. — А что, ты думаешь, с тобой будет иначе? Думаешь, ты особенная? Он тебя полюбит по-настоящему и изменится? Да хер там! Он и тебя сломает, как сломал меня. А когда ты ему надоешь — бросит и вернется ко мне! Потому что только я принимаю его таким уродом, какой он есть!

На лице ее было написано что-то похожее на удовлетворение. Даже радость. И предвкушение. Словно она пришла не попытаться отыграть все обратно и вернуть себе Матвея — ну, я так думала, — а посмотреть из зрительного зала, как он делает с кем-то другим все то же самое, что делал с ней.

— Вот. Ты понимаешь, что он урод, — уцепилась я за последнюю фразу, чтобы утянуть Леру за собой и хоть чуть-чуть притушить. — Ты умная женщина. Он никогда не остановится, он будет мучить тебя всегда — и сейчас, и когда вернется…

— Зато! Он! Будет! Со мной! — каждое слово она отделяла резким истерическим всхлипом, и я мысленно взмолилась, чтобы грохочущая гроза разрядилась, наконец, истерикой.

Но пока ни слезинки не вылилось из ее глаз.

Они даже не блестели и голос не дрожал.

То, чему многие женщины долго учатся — переводить плач в агрессию — она уже умела. И мне страшно было представить, при каких обстоятельствах она этому научилась.

— Ну и зачем? — мягко спросила я.

— Что именно? — фыркнула она раздраженно.

— Зачем он тебе нужен? — спросила я. — Ты отлично справишься без него. Ты красивая, умная, сильная… Самодостаточная и понимающая, как все работает в этой жизни. Ты справишься.

— А еще мне сорок пять! — истерически выплюнула она, и лицо ее, реально красивое, сломалось по странным, непредсказуемым линиям, выдавая слишком большое количество пластики и филлеров. — Кому я нахер нужна теперь?! Столько терпеть и в итоге проиграть! Нет! Я его не отдам!

— Блин, Лера, — выдохнула я. — Да любой другой мужик будет лучше! Если уж ты боишься одиночества.

— Да с хуя ли лучше?.. — скривилась она. — Они все одинаковые! Думаешь, я в лесу живу и не вижу их? Да я с ними ебусь регулярно! И вижу, как они ко мне относятся! Матвей хотя бы богатый. И красивый. И…

Она попыталась вдохнуть, но получился только очень длинный всхлип, прерывистый — и с тонким-тонким скулежом где-то на заднем плане.

Ее голос внезапно сломался, как у подростка, и закончила она хриплым:

— …И я его люблю.

— Да как же! — тряхнула я руками, пытаясь выплеснуть в жестах избыток эмоций. — Да Лера! Ну как его можно любить — после всего, что он с тобой делает?!

Тут я чуть-чуть лукавила.

Я-то знала, как его можно любить, когда он искренний, теплый, уязвимый и открытый.

Отлично можно.

Но как только Матвей включает холодного мудака — у меня все падает.

Почему у нее нет этого механизма?

— А вот так… — просипела Лера, почти справляясь с кривой улыбкой. — Он же не всегда был мудаком, понимаешь? Знала бы ты, каким потрясающим он был в самом начале… Ты бы сама влюбилась.

Да я уже, блин…

Как бы я ни прятала это от себя, все-таки надо было признать, что какая-то часть меня уже давно была привязана к какой-то части его.

Подозреваю, что моя самая травмированная часть — к его самой здоровой.

Но ее тоже нельзя просто взять и отрезать.

— Сильный… Любящий… Заботливый… — Лера даже сделала шаг назад и, развернувшись, откинулась спиной на мою машину, задрав голову к почти весеннему уже яркому небу. — Лучший. И он все еще где-то там. Мой. Матвей. Однажды он вернется.

Голос ее стал совсем тихим, и она медленно и бессильно сползла по боку машины, присев на корточки. Слез все еще не было, но лицо в ладони она окунула — словно ребенок, прячущийся от мира. Содрогнулась в сухом рыдании.

Я едва расслышала последнюю фразу.

— И я буду его ждать…

Я присела на корточки рядом с Лерой и погладила ее по плечу.

— Тихо… Тихо… Матвей ведь пошел в терапию, ты знаешь? Может быть, вернется…

Кстати, не исключено. Если раньше в нем было что-то живое, есть шанс, что из ростка вырастет настоящая личность, не затронутая нарциссической порчей.

— Знаю… — Лера искоса посмотрела на меня и криво усмехнулась. — Развел вас, как лохов. Не могу смотреть, как он притворяется самым несчастненьким, а вы верите.

— Почему притворяется? Его не любили в детстве — и это большое несчастье.

— Потому что я его знаю! — зло ощерилась Лера. — Лучше всех знаю. Это его любимая игра. У меня детство тоже было не сахар, и когда он рассказывал, что ему «сникерсы» только на день рождения дарили, я рассказывала, что вообще попробовала их лет в шестнадцать. Знаешь, как он бесился, что у меня было хуже, и он не может быть самым несчастным?

Я снова осторожно погладила ее по плечу, надеясь передать хоть капельку тепла.

— Ты тоже заслуживаешь любви, — сказала я тихо. — Но и он заслуживает. Именно поэтому для вас развестись — это хорошая идея. Станет лучше обоим.

Лера так резко повернулась ко мне, что я на всякий случай отдернула руку.

Сощурила красивые глаза.

— Ну и дура! — выплюнула она и скривилась. — Хочешь его спасти? Не получится! Думаешь, вы со своими подружками Америку открыли, что его мама не любила? Да я это знала с самого начала! Жалела его и старалась дать ту жизнь, которой у него не было! Не ругала за испорченные вещи, не требовала больше зарабатывать. Придумывала семейные традиции, чтобы ему было тепло! А ему было нахуй не надо! Занавески, свечки, пледы — «ха-ха-ха, мещанство»! Салаты на Новый Год, цветы на Восьмое марта — «ха-ха-ха, потреблядство». Даже предложение мне сделал не потому, что хотел, а потому что «всем бабам это нужно».

Одни и те же истории с разных сторон звучат по-разному.

Матвей забыл упомянуть, как он преподнес жене свою красивую романтику с волшебным замком и антикварным кольцом.

— Ему тоже надо. Он просто стыдится этого желания, — тихо сказала я.

— Да хуйня это все! — огрызнулась Лера. — Ему нужен только контроль и моя боль. Увидеть, что мне что-то важно, а потом уничтожить это и посмотреть, как я дергаюсь! Он остался ночевать у проститутки в день моего тридцатилетия! Он отправил меня трахаться со свидетелем жениха на свадьбе его друга!

Она заметила, как я изменилась в лице, не сумев скрыть эмоции, и покачала головой, кривя губы в горькой улыбке.

— Рассказать, как все было? Мы