ледяное равнодушие, но безуспешно. — Было бы мне не похуй на тебя, я бы приехал. Но ты уже сыграла свою роль. Помогла прижиться в Москве. Зачем ты еще нужна?

— Охренеть! — выдохнула Лера. — Сыграла роль — и в расход?!

— Все так, — кивнул Матвей с удовлетворением. — До конца жизни хранить разбитый гипс?

— Но хранишь! Почему ты еще тут?!

— Потому что я хороший человек и испытываю благодарность к людям, которые мне помогли. — Матвей сощурил глаза, с наслаждением любуясь тем, как она задыхается от его наглости, хватает ртом воздух, не находя слов. — Что ты молчишь, дорогая? Вспоминаешь все случаи собственной неблагодарности?

— Я?! — только и выдохнула она.

— Конечно. Вспомни, как ты указывала мне на дверь во время своих истерик. Пользовалась своей властью. Ты знала, что мне некуда идти!

— Я! Тебя! Любила!

— О-о-о-о-о-очень любила… — протянул Матвей. — Поэтому не поехала знакомиться с моей матерью. И закатила скандал перед самой свадьбой. Надеялась, что я все отменю? А помнишь, как соглашалась на секс, только если я вымою посуду? Любила, да!

— Но ты женился!

Матвей ухмыльнулся, глядя, как обильно увлажненная бешено дорогими кремами со спермой лосося кожа Леры идет уродливыми красными пятнами.

Эту часть он всегда любил больше всего.

Ту часть, где ее срывало.

Он надеялся, что это уйдет, когда принял решение измениться.

Но нет.

— Я тебя никогда не любил. Ты не замечала?

Ее глаза изумленно распахнулись, будто Лера до сих пор верила во все, что он ей говорил.

— Не верю! — она еще пыталась бороться.

— Неужели ты думаешь, что я бы трахал всех подряд, если бы любил? Просто ты мне наскучила. Ты в постели бревно, Лера! Мне было стыдно перед твоими ебарями, настолько ты бревно!

Ее рука, держащая бокал с джин-тоником, дрожала так сильно, что он плескался по стенкам. Резкий еловый аромат, смешанный с горечью, витал по гостиной, как запах бетадина в операционной. Или скорее — формалина в прозекторской.

Их брак давно мертв, здесь лишь происходит вскрытие гниющего трупа.

— Но терпел! Ты терпел! — Лера ткнула в него рукой с зажатым бокалом и щедро плеснула коктейлем на пол.

— А теперь устал. Терпеть. Твою тупость, фригидность и твое уродливое перекроенное ебало!

Матвей резко шагнул к ней, ухватил за плечи и поволок к зеркалу у входа.

— Посмотри на себя! — рявкнул он. — Ты вызываешь только жалость! Ползаешь за мужиками, навязываешься, как просрочка по скидке! Прыгаешь даже на моих друзей!

— Друзей? — Лера отвернулась от зеркала, словно не могла видеть саму себя. — У тебя есть друзья?

— Да! Юл был моим другом, пока ты не прокатилась на его хере! Представляю, как он ржал надо мной, когда узнал, какая ты снулая рыба в койке! Позорище!

— Но ты! — она обернулась и попыталась повторить его злой прищур. — Ты меня трахаешь же! До сих пор! Даже когда уже завел новую игрушку — трахал! С чего вдруг? Я же снулая рыба!

— А я извращенец.

Матвей резко сжал ее плечи, а потом с силой оттолкнул в сторону. Бокал полетел в сторону и раскололся на сотню острых осколков. Запах джин-тоника плеснул резко пахнущей волной.

Лера едва успела подставить ладони, чтобы не упасть лицом в осколки.

— Обожаю рыдающих сучек у моих ног, — заявил Матвей, смакуя ее беспомощность, ее дрожащие губы, ее неловкие попытки подняться. Во рту собиралась приторно-вязкая слюна, как от слишком сладких восточных десертов. — Только на таких и стоит. Давай выебу тебя напоследок, чтоб годами вспоминала!

Он загремел пряжкой ремня, демонстративно медленно ее расстегивая.

— Твоя новая сучка не будет так унижаться! — попытка была дерзкой, но вместо крика у Леры получился лишь жалкий скулеж.

— Думаешь?.. — Матвей склонил голову набок, с трудом сдерживая полную торжества улыбку.

— Я…

Чего-то не хватало.

Чего-то окончательного.

Яркой красивой ноты.

Улыбка таяла, превращаясь в презрительную гримасу.

— А знаешь, что… — Матвей внимательно изучал лицо своей жены, на котором одна за другой сменялись эмоции. — Хочешь, чтобы я остался?

Распахнутые глаза, перекошенный рот, влажные дорожки на лице. Покрасневший нос, дрожащие руки, разъезжающиеся по полу ноги, из-за чего Лера была похожа на распластанную лягушку. Надежда, страх, разочарование, упрямство, снова надежда, но куда отчаяннее прежней.

Глубинная страшная усталость.

Пустота.

Смирение.

— Встань передо мной на колени, — сказал Матвей.

Она могла плюнуть ему в лицо.

Или собраться с силами, встать и уйти.

Понять, что это еще одна игра — просто запретить себе надежду.

Но она потратила последние силы на то, чтобы встать на четвереньки. А потом оторвать ладони от пола и выпрямиться, глядя ему в лицо.

Стоя на коленях.

Матвей усмехнулся.

Понимающе — и так, что стало ясно, насколько он не сомневался в ее выборе.

— Вылижи мои ботинки. Языком.

Секунды две или три казалось, что это все-таки предел.

Что он перешел границу.

Что сейчас Лера встанет.

Отряхнется.

И уйдет, не оглядываясь.

Может быть, Матвей даже прозреет в это мгновение.

Поймет, как она была ему нужна.

Бросится следом, захлебываясь извинениями.

Двадцать лет — это ведь половина жизни. Большая часть сознательного существования.

Как бы ни перевернула его мир Марта — Лера слишком давно рядом, уже стала частью его самого.

Одно дело, когда сам отпускаешь прошлое, а другое — когда часть тебя выдирается силой и уползает прочь, оставляя кровавые ошметки.

На свободу.

Все могло бы быть иначе.

Лера балансировала на краю бесконечно долго, а потом…

Начала склоняться к его ботинкам. Между губ показался кончик языка.

Матвей отдернул ногу в последний момент, испугавшись, что она это все-таки сделает.

— Вот и как тебя уважать? — выплюнул он презрительно, развернулся и вышел из квартиры.

На улице остановился и запрокинул голову к прохладному небу. Закрыл глаза и стоял так, словно ждал, что сейчас с небес прольется дождь и смоет с лица отвратительную липкую маску

Но, похоже, она намертво приросла к коже.

Почему-то ему было абсолютно ясно, кто в этом виноват.

Ведь раньше удавалось менять маски по настроению, а сейчас он потерял власть над собой.

Когда это случилось?

Панических атак за рулем у Матвея не случалось уже давно, поэтому ничто не мешало лететь по городу, подрезая тошнотов на поворотах и проскакивая светофоры на свежий красный.