с реакцией. Рефлексировать сил совершенно не было, а огрызнуться — значило подтвердить его выводы.

— Марта… — Матвей склонился и прижался губами к моему запястью. — Во мне снишком много бестолковой силы, которую я не знаю, куда применить. Будто я… селевый поток. И разрушу все, если не направить туда, где от меня будет польза.

— Я уже… — начала я, но он перебил меня.

— Я не прошу говорить мне, что делать. Но расскажи, что с тобой происходит? На что тебе не хватает сил? Что ты хочешь? На самом деле. В глубине души.

— Показать свои слабые места?

— Да.

Я едва заметно усмехнулась.

Это как «нигерийской компьютерный вирус», который не работает, но очень просит тебя самого уничтожить полезные файлы и разослать его друзьям.

Но…

— Чего я хочу на самом деле… — закрыв глаза, я медленно вдохнула. — Что ж… Хочу любви.

Матвей издал странный звук. Будто хотел что-то сказать, но не смог.

Не нашел слов или задушил те, что попытались вырваться сами.

— Которой не существует и на которую мужчины не способны, — продолжила я и услышала резкий выдох. — Женщины — да, но природа создала меня гетеросексуальной, и мне нужно то же самое, но от мужчин.

Я помолчала, собирая силы. Но говорить это все было на удивление легко.

Словно слова рвались наружу уже давно, но я тратила много-много сил в фоновом режиме, чтобы запирать их где-то в глубине.

— Как все девочки я мечтала о принце и надеялась, что однажды он придет и спасет меня из высокой башни. Но принцы спасали других принцесс — красивых, ласковых и умеющих притворяться слабыми. А я сильная. И мне не нужен принц, ради которого надо притворяться.

— Ма… — начал Матвей, но снова осекся и сжал мои пальцы сильнее.

— Ты хотел услышать про мою слабость? — я приоткрыла глаза, но его лицо расплывалось в тумане и не хотело фокусироваться. — Теперь слушай.

— Слушаю, — сипло сказал он.

— Это стыдно, — продолжила я. — Быть той самой сильной и независимой феминисткой с кошками и хотеть идеальной любви.

— Нет…

— Быть с точки зрения большинства женщин отчаявшейся неудачницей, — я продолжала, не тратя силы на то, чтобы перебить его. — Быть с точки зрения феминисток слабачкой, мечтающей о штанах на диване. Посередине. И знать, что никогда, никогда не смогу сдвинуться ни в одну из сторон. Ни перестать мечтать, ни понизить планку. Вот так…

Я помолчала, и в этот раз он молчал тоже.

Но сарказм никуда не делся, пробиваясь через любую слабость.

— Ну как, справится твой «селевый поток» с такой проблемой? — хмыкнула я, пытаясь проморгаться и посмотреть ему в глаза.

— Я буду для тебя им, — сказал Матвей, вновь касаясь губами моей руки. — Принцем. Или кем хочешь.

— Ты же мудак… — почти нежно улыбнулась я. — Какой из тебя принц?

— И что? Я могу изобразить для тебя все, что захочешь!

— Не надо изображать, — покачала я головой. — Просто будь собой. Не принцем. Не мудаком. Тем, кто ты есть на самом деле. Ты был неплох, когда был уязвим.

Он молчал, но его дыхание становилось все резче, словно Матвей карабкался на отвесную скалу. Резче и чаще.

Наконец он с силой выдохнул и сказал:

— Страшно. Ничего не контролировать.

— Чем больше контроля — тем меньше любви, — я откинула голову на подушку и посмотрела в белый потолок палаты, одновременно понимая, что говорю эти слова и себе тоже.

— Я сломан. И без контроля разлечусь на куски.

— А ты попробуй.

Его пальцы, поглаживающие мое запястье, замерли на несколько мгновений, едва касаясь холодной кожи. Потом большой надавил на то место, где должен биться пульс.

Но артерия не откликнулась биением, провалившись в глубину.

Матвей поднялся с пола, все еще не отпуская мою руку, и я поняла, что происходит, только когда он уже навис надо мной, и я распахнула глаза, чтобы столкнуться со взглядом глаз цвета виски в последнее мгновение перед тем, как его губы коснулись моих.

Теплые. Такие теплые.

Такое горячее дыхание, которым он поил меня, как живой водой.

Опрокинувшийся мир закружил, сделал голову пустой-пустой, а все желания — простыми.

Я бы сопротивлялась, но не понимала, зачем.

Поэтому просто обняла его шею обеими руками, потянув за собой трубку капельницы и прижавшись всем телом к горячей груди под рубашкой.

А потом отпустила и упала с немыслимой высоты в пару сантиметров обратно на постель — и в реальность. И пока в светлых глазах еще клубился туман, а в мою пустую голову не вернулся мозг, выдохнула:

— Матвей… Беременна я — от тебя.

Глава двадцать шестая. Матвей. Будущее

Руки дрожат, а горло сжато настолько сильным спазмом, что он больше никогда не сможет вдохнуть.

Кажется, что сердце с каждым суматошным, безумным ударом становится все больше, распирает грудь и сейчас проломит грудную клетку.

Матвей впервые чувствует то, что люди называют близостью.

Она рядом. И он дома.

Он там, где всю жизнь мечтал быть, но не знал об этом и бежал в противоположную сторону.

Но это чувство длится не дольше секунды — бесконечно длинной, занимающей все время существования вселенной — секунды.

А дальше — накатывает паника.

Сейчас все рухнет. Все исчезнет. Это не может быть правдой.

Это иллюзия.

Эти руки, обнимающие его так тепло — оттолкнут.

Потому что он не достоин ее.

И когда Марта смотрит на него так, будто видит на самом деле — кто он — Матвей готов сам, первый, оттолкнуть ее, чтобы не случилось невыносимое.

Он не успевает.

Немота мира обрушивается на него гигантским ватным одеялом.

Глохнут звуки, замедляются движения.

Его отбрасывает от Марты невидимым взрывом.

А ее губы все еще шевелятся, договаривая фразу, которую он уже услышал миллион лет назад и все еще не может осознать.

— …от тебя.

— Беременна…

— От тебя.

— Тебя.

— …тебя…

Каждое слово — на чужом, незнакомом языке. Он не понимает его, но точно знает, что происходит. Всегда знал — с начала времен, с Большого Взрыва, с крошечной точки на заре вселенной, с момента, когда он впервые открыл глаза, оказавшись вне материнской утробы.

Он пришел в этот мир — и уже знал.

Это.

Бледность