Сквозь глухую вату пробивается только пиканье монитора.

— …что? — сипло, шепотом. — Он моргает и переспрашивает: — От меня?

В глазах Матвея, в которые сейчас так внимательно вглядывается Марта, будто знает, что там ищет — страх. Неверие. Паника. И что-то еще.

Самое важное.

— Марта… блядь… — вдох. — Почему ты раньше не… Как?!

Снова вдох. Еще вдох. Еще вдох.

Надо выдохнуть, иначе огромное сердце в груди выломает ребра и разорвет его плоть в клочья.

— Мы же… Мы… Это не мое! Скажи! Ты сама сказала, что от другого!

— Это ты так решил.

Она слишком спокойна.

Бледная, слабая, но чересчур спокойна — и это взрывает его.

Матвей вскакивает с больничной кровати и бросается к окну — стремительно, будто собирается протаранить его и полететь — вниз или вверх — уже неважно.

У окна он резко разворачивается к Марте, и ей больше не видно выражение его лица и то, что в глубине глаз. Только черный силуэт.

— Ты меня, сука, решила поймать?! Как моя мать поймала отца? Думаешь, теперь я никуда не денусь? Буду растить твоего ублюдка?! Я же говорил, что не хочу детей! Я говорил!

В последних его словах больше отчаяния, чем злости.

Но от этого никому не легче.

— Никогда! — Матвей делает шаг к кровати, становится в ногах, вцепляясь побелевшими пальцами в спинку и сжимает ее со всей силы, резко встряхивая всю конструкцию. — Я лучше сдохну, чем повторю эту ебаную историю! Убери это. Слышишь?! Убери нахуй!

Выражение лица Марты совершенно не меняется.

Будто он молчит, а не орет так, что позвякивают стекла и гуляет под потолком эхо.

Может быть, он и правда молчит?

Может быть, ему надо сказать ей это громче?

ЕЩЕ ГРОМЧЕ!

— Марта… — он сжимает пальцы до онемения и произносит едва слышным шепотом. — Пожалуйста… Не делай этого. Пожалуйста. Не надо… Я не смогу. Я его сломаю. Как меня…

Он медленно разжимает пальцы и смотрит на смятый стальной поручень кровати.

Отступает назад, с ужасом глядя на него.

Дыхание срывается, но он как будто не замечает, что иногда просто не дышит, а спустя несколько секунд резко втягивает в себя воздух.

Матвей отступает шаг за шагом, пока не упирается спиной в стену, по которой сползает на пол.

— Я все испорчу… — бормочет он, глядя в одну точку. — Я не смогу. Не смогу. Он не заслуживает… Лучше бы меня… Не было.

Марта приподнимается на локтях, чтобы продолжать видеть его.

Она все еще удивительно спокойна.

Лишь чуть-чуть щурит глаза, глядя на то, как он переходит из одной стадии принятия в другую — абсолютно сам. Без ее помощи. Без помощи Алисы или психотерапевта.

— Ты неплохо справляешься, — негромко говорит она, когда Матвей поднимает на нее совершенно больные глаза. Воспаленные, будто он рыдал несколько часов. — И быстро.

— Мне надо поговорить… — Матвей с трудом разлепляет губы и выталкивает из себя слова с усилием. — С ней… с той женщиной, которая была на подкасте. У которой дочь.

— Зачем?

— Я должен понять… Что она делала, чтобы любить… ребенка. Я должен научиться… его любить.

— Тебе необязательно, — говорит Марта мягко, словно утешая его. — Ты можешь забыть.

— О чем?

— О том, что у тебя есть ребенок. Я ничего от тебя не хочу.

Матвей хмурится, не понимая, что она ему предлагает.

Совершенно не понимая.

— Он же мой, — говорит он неуверенно. — Ты сказала, что он мой. Он мой!

— Твой, твой… Если хочешь, — она утомленно падает обратно на подушки. — Но только учти, что я к нему не прилагаюсь.

— Какая разница?.. — Матвей пытается привстать, но ноги не держат, и он снова рушится на пол. — Он мой.

Марта молчит.

И он молчит.

Тишина плотная, набитая под завязку чувствами и смыслами, сквозь которые так просто не продраться. Нужно время. Очень много времени. Им обоим.

— Лера тебя убьет, — говорит Марта, глядя в больничный потолок.

— Почему? — вяло интересуется Матвей, откидывая голову назад и бьется затылком о стену до звезд в глазах.

Он прижимает ладонь к пульсирующей голове и наконец находит в себе силы подняться. Рубашка на нем насквозь мокрая от пота, но он вообще этого не замечает. Как и мятых в хлам брюк.

Он подходит к кровати и смотрит в глаза Марте.

Протягивает ей руку — и она протягивает в ответ свою.

— Думаю, — говорит она, переводя на него взгляд. — Она хотела ребенка.

— Нет. — Уверенно отвечает Матвей, но тут же с сомнением переспрашивает: — Нет же? Нет!

— Она тебя никогда не простит.

Матвей опускается на колени у кровати и целует ее пальцы, глядя в лицо Марты, не отрывая от нее взгляда. Что-то — что она искала в его глазах — появляется на поверхности черной воды и начинает сиять янтарным светом.

— Что дальше? — спрашивает Марта.

— Я не знаю, — отвечает Матвей.

Глава двадцать седьмая. Матвей. Мия

— Все, вали отсюда! Дальше я сама!

Матвей уже несколько часов парился в халате, шапочке и бахилах, чувствуя себя лишним и неуклюжим среди всех этих мониторов, капельниц и высокотехнологичных кроватей, у которых настроек положения тела было больше, чем в «Линкольн Континенталь».

Но он слишком удачно поймал момент слабости Марты и выцыганил у нее разрешение присутствовать на родах. Точнее — на схватках. Не дольше. И то — лишь потому, что он лично, сам, в одну каску занимался сравнением лучших роддомов, узнавал все подробности и цены и предоставил ей на выбор только лучшие из лучших.

— Ну вот нафига ты мне тут?

— Роды уже начались? — поинтересовался Матвей у врача, игнорируя ее возмущение.

— Раскрытие шесть сантиметров. Эпидуралку делаем? — тот, напротив, обращался только к Марте.

— Да!!!

— Сейчас придет анестезиолог.

Врач вышел, оставив ее наедине с Матвеем. Схватки шли уже довольно часто, и время от времени она выпадала из реальности, закрывая глаза и шумно дыша. Но потом возвращалась обратно и рычала на него, не теряя энтузиазма.

— Вот что ты тут делаешь? — раздраженно спросила его Марта. — Даже девчонки ушли, когда я попросила.

Весь ее феминистический табор действительно тусил рядом