- Кто там? – крикнул журналист.

Ему никто не ответил, лишь постучались еще раз.

Мардуку очень не хотелось открывать. Хотелось подняться по узкой внутренней лестнице, вернуться в тепло своего кабинета, зажечь еще лампы – свет, больше света! Однако рука как будто сама нащупала и повернула холодную ручку замка. Дверь распахнул порыв напитанного влагой ветра. И на пороге…

Мардук, задохнувшись, шарахнулся внутрь.

На пороге стоял он. Бог-убийца.

Стоял и почему-то не входил, только смотрел глазами голодного волка.

Вернув самообладание и присмотревшись, Пьецух понял, что Арес выглядит как-то странно. Фигура его казалась полупрозрачной, ее как будто изрядно потрепало в эфирных штормах, а руки были сомкнуты, словно бог держал что-то в ладонях. Что-то небольшое, например, потухший уголек.

- Разрешишь мне войти, Мардук Пьецух? – спросил бог, и опять Мардуку показалось, что голос его звучит из невообразимого далека.

И еще. За порогом лил дождь. Но ни волосы, ни одежда бога не были мокрыми.

- А я могу не разрешить? – прокашлявшись, голосом, севшим от мгновенного ужаса, спросил журналист.

- Можешь.

- И ты не войдешь?

- Нет.

«Не разрешаю», - что было мочи возопила душа Мардука, однако сам он сделал шаг в сторону и сказал:

- Входи.

Когда они прошли в кабинет, бог опустился в кресло, так и не разомкнув сжатых рук. Мардуку начало казаться, что он прячет там нечто живое, маленького бойкого зверька.

Вид у бога войны был не очень. Исчезла победительная ухмылка, и взгляд волчьих глаз казался скорее не насмешливым, а угрюмым и отчаянным. И по тунике под левым нижним ребром расплывалось кровавое пятно. Сквозь фигуру олимпийца видны были находившиеся в комнате предметы – стол, камин, подсвечники, и проступало пламя свечей.

- Вид у тебя неважный, - сказал Мардук, опять усаживаясь на диван. - Хочешь вина?

Губы олимпийца скривились в улыбке.

- Нет, Мардук, не хочу я вина, и вряд ли ты сможешь им меня напоить.

- Чего же ты хочешь?

Арес свел брови к переносице. Ему как будто сложно было произнести то, что он хотел сказать, и неведомо как Мардук понял, что это будет просьба. Так оно примерно и оказалось, хотя просить бог-убийца совсем не умел.

- Я застрял в Иркалле, - сказал он. – И, чтобы вернуться в мир живых, мне надо, чтобы кто-то добровольно согласился занять мое место в царстве мертвых.

Мардук вылупил глаза. Так вот в чем дело. Перед ним был не олимпиец, а всего лишь его тень, бесплотная и беспомощная. Журналист хихикнул. Бог молча смотрел на него. Мардук чувствовал, как его пробирает нервный смех, кусал губы, пытаясь удержаться, но не мог. Арес приполз к нему с просьбой отдать жизнь за его, убийцы и душегуба, свободу. Реальность не знает таких развязок, только литература – и, тем не менее, вот он сидит здесь, сидит и не уходит, хотя ему должно быть уже все ясно.

- И ты просишь об этом меня? – борясь с неуместным хохотом, выдавил Мардук. – Ты. Просишь об этом. Меня?!

Опять эта холодная усмешка, словно и теперь, из глубин царства мертвых, олимпиец его презирал.

- Поверь, если бы я мог попросить кого-то еще, то не пришел бы к тебе, Мардук. Но сделка, которую я предлагаю, не так уж невыгодна. Что ждет тебя здесь? Еще десять, двадцать лет бессмысленной суеты, после чего ты безликой тенью сойдешь в Эреб. Но вступив туда вместо меня, вступишь в силе. Может, тебе там даже будут рады.

- Рады? – выдавил Мардук, неверяще глядя на бога.

Он все же абсолютно сумасшедший, этот Арес.

- Рад кто?

- Вроде тебе понравилась моя сестрица, - хмыкнул олимпиец. – Она сейчас там всем заправляет. Ставлю два обола, что подберет тебе теплое местечко рядом с собой.

- Ты ненормальный, - вслух сказал Мардук.

Бог пожал плечами, поднимаясь с кресла.

- Полагаю, это означает нет?

И тут Мардуком овладела нехорошая, подленькая радость. Он всегда презирал это чувство в других, с того самого дня, когда в первый – и в последний, как ему хотелось надеяться – раз ощутил его в себе. В той самой престижной эдуббе, когда вместе с одноклассниками травил парня, оказавшегося еще толще и беспомощней его. До прихода этого паренька, кажется, Аркадия, Мардук был самым бесправным в классе, но тут заводилы переключились, и тогда он – от радости, от облегчения – один-единственный раз поучаствовал в общей травле. В тот злополучный день Аркадия загнали в уборную и пару раз макнули башкой в дыру… Как же потом Пьецуху было противно и гадко, будто в срамную яму головой макнули его самого.

И вот сейчас Пьецух снова с ужасом ощутил то самое чувство, и ничего не мог с ним поделать.

- Ну почему сразу «нет», - как бы в задумчивости протянул он. – Преклони передо мной колени, Арес Эниалий. Признай своим господином и покровителем, облобызай мои домашние туфли. Можешь даже поползать по ковру, вознося мне хвалы, я не против. И тогда, быть может, я исполню твою просьбу.

В волчьих глазах промелькнули яркие искры. Губы бога вновь раздвинулись в улыбке.

- Я тебя понял, Мардук. Не буду больше докучать, - сказал он и развернулся к лестнице.

Пьецуха мгновенно бросило в краску. Зачем он это сказал? Зачем, ведь это гадко, мелко, подло?

- Постой! – заорал он.

И тут, как будто пробужденное его воплем, в руках бога что-то чирикнуло.

Арес оглянулся.

- Постой, - беспомощно забормотал Мардук. – Извини, я… Сдуру я это ляпнул. Что у тебя там?

Бог немного развел ладони, и Пьецух увидел птицу. Маленькую серенькую птаху, навроде воробья. Птица взглянула на Мардука черными глазками, и под ее взглядом журналиста пробрали мурашки.

- Постой, - повторил он в третий раз. – Что это? Это чья-то душа?

Олимпиец, глядя на него безо всякого выражения, медленно кивнул.

- Чья?

«Чья-чья», - прочирикала птица.

И внезапно журналист понял все, вообще все, а в особенности хорошо понял, как заканчивается его репортаж.

«И тогда гражданин Мардук Пьецух вошел во врата Преисподней, облаченный в силу, чтобы навеки слиться со своим именным покровителем, и отпустил на волю душу многострадальной богини Иштар».

Он знал, что в жизни так не бывает, только в сказках для дураков – и все же произнес вслух:

- Хорошо, Арес Мужеубийца. Я согласен.

 *** 

Ветер стучался