Это было так не похоже на черный холод Ахерона, на беззвучное течение Леты, на синюю гладь Тойбодым, реки слез. Это не было похоже ни на что, испытанное им прежде, в той или в этой жизни. Радость вскипала в груди легкими воздушными пузырьками, и, глядя прямо на солнце, не щуря глаз, он рассмеялся и сказал:

- А хорошо быть тобой, Арес.

И тут же понял, что говорить этого не стоило, потому что следующей пришла мысль о том, чего лишился бог войны – ведь наверняка лишился, утратив Факел? Или нет? Большая волна с белым пенным гребнем накатила сзади, накрыла его с головой. Он глотнул соленой воды, вынырнул, отфыркиваясь, и саженками поплыл к берегу, до которого внезапно оказалось не меньше полумили. Но радость не ушла. Он знал, что радость будет жить в нем еще долго, радость просто от того, что он – есть.

Выбравшись на пляж, он обнаружил, что на песке рядом с минтафом сидит старик в коричневом бурнусе, сидит и щурится на солнце, как ни в чем не бывало. Пловец остановился, неприязненно глядя на нового гостя.

- Ну привет, старая нацистская обезьяна, - звонко произнес он. - Пришел снова сообщить, как двести лет пытался вернуть мне меч, или придумал какую-нибудь еще небылицу?

Старец поморщился.

- Андрей, вам не пошло на пользу общение с Эниалием. Раньше вы были вежливей.

- Раньше я не жалел время на разговоры с предателями и глупцами.

Отто фон Заубервальд покачал головой.

- Вы, значит, любите плавать?

- Я не люблю, когда от меня несет сандалом. Какого хрена тебе надо?

Старик вздохнул.

- Я пришел просить вас. Просить за Томаса Гудвила.

- Можно было догадаться.

Пловец поднял плащ, отряхнул от песка и накинул на плечи, которые уже немилосердно жгло почти полуденным солнцем. Время катилось здесь быстро.

- Вы его пощадите?

Пловец насмешливо улыбнулся.

- Один знакомый Паук недавно нашептал мне на ушко, что я не щадил никого и никогда в жизни. Не вижу повода начинать.

- Просто вы еще очень молоды, Андрей…

- Совсем я не молод.

- Для бога вы молоды, вы практически только что родились… И, как и всякому юному созданию, вам чужды полутона. Вы не знакомы с концепцией милосердия и видите мир лишь в черной и белой красках…

Его собеседник поднял руку, и в ней сам собой возник клинок в черных рунических ножнах.

- Не думаю, что всякой нацисткой собаке следует заливать мне о милосердии. Гудвил получит ровно то, что заслужил.

- И это смерть? – взволнованно проговорил Отто. - Вы казните его, Варгас?

- А вы хотите, чтобы я его пощадил? Может, еще и планируете сделать этого бесхребетного червя настоятелем Равнинного Храма?

Видимо, тут он попал в точку, потому что старик отвел взгляд.

- Я пока не знаю, - вздохнул он, так, словно и правда был всего лишь дряхлым беспомощным старцем. - У Томаса есть задатки и для добра, и для величайшего зла. Надо дать время им проявиться, ведь он пока не прошел свой собственный ад.

Пловец развернулся и зашагал к лагерю, не отвечая. Отто фон Заубервальд с некоторым трудом поднялся и засеменил за ним по песку.

- Андрей, вы должны понимать… Не считайте себя связанным – ни с герром Йозефом Менне[49], ни с его мрачным отцом. Забудьте уже все истории о триединстве, наши миры слишком далеко ушли от христианской концепции. Они не бог-отец и бог-сын, и вы уж точно не святой дух. Не пытайтесь подражать и Аресу Эниалию. Пора вам начинать думать собственной головой...

Идущий резко развернулся к нему.

- Старик, ты даже не представляешь, кто я такой, – тихо и угрожающе произнес он.

Однако фон Заубервальд не смутился и не отступил. Напротив, он улыбнулся.

- А вы, Варгас, представляете?

Похоже, тут попал в точку уже Заубервальд, потому что его собеседник нахмурился.

- Прежде, чем прославлять величие лучшего воина земли и небес, - надавил настоятель Равнинного Храма, почуяв слабину, - вы бы лучше подумали, почему он смог нанести вам рану мечом, который никому, кроме вас, подчиняться не должен.

По лицу Варгаса пробежала тень, однако он упрямо мотнул головой.

– Ты уже достаточно нагадил мне в жизни, старик. Не намерен я выслушивать твою болтовню. И, если хочешь сохранить голову на плечах, больше мне не попадайся. Никогда. Наша следующая встреча станет последней.

И, завершив разговор, он ушел к приземистому сараю с заросшей мхом крышей и чернеющим вдалеке палаткам, а старик остался один на пустынном пляже.

 *** 

Этот вечер и эта ночь были худшими в жизни Гудвила. Дело не в том, что вороны искалечили его тело, выклевали глаза, почти добрались до сердца. И не в том, что излечивший его добродушный великан Бальдр, утратив всякое добродушие, посулил ему «кровавого орла» на рассвете, если Варгас не вернется. Все это время его мучили не страх и не боль, хотя страха и боли тоже хватало, а одна-единственная мысль – прав ли он был? Не ошибся ли? Да и вообще, по своей ли воле совершил убийство, или его рукой двигала воля Ареса?

От последней идеи он быстро отказался. Слишком малодушно сваливать свои преступления на бога, да хоть и на самого дьявола, тем более – слабого и умирающего. Никто его не искушал, он уже давно вынашивал эти мысли, а у Ареса просто оказалось подходящее оружие. Оружие предателей. Это его и мучило больше всего. Не сам ли он обвинял в предательстве Эрмин? Не сам ли он осуждал Мунташи? И чем закончил…

Он не знал, куда подевали Ареса или его труп. В сарае воняло кровью и рвотой. Всю ночь, пока Гудвил метался по подстилке из тростника и сухих водорослей без сна, ему слышалось воронье карканье, будто вороны расселись на крыше и ждали, когда он наконец-то отдаст концы, чтобы можно было беспрепятственно полакомиться его трупом. В щели заглядывала мертвецкого вида луна, ее пальцы шарили у него по груди, по горлу, искали, куда вонзить нож, и врач опять просыпался с криком.

- Это все Варгас, - в полубреду твердил он. – Зачем ему понадобилось становиться демоном? Зачем он убивал? Я не хотел, нет, не хотел, отстаньте…

Где-то перед рассветом его поразила еще одна, самая страшная мысль. Бальдр говорил о возвращении. Андрей может вернуться. Может вернуться, пройдя насквозь царство мертвых,