– Я вчера устроилась на работу, – тихо говорю я. – Швеей в ателье женской одежды.

Несколько секунд отец молчит, пытаясь осмыслить мои слова, а потом решительно говорит:

– Ну вот что, с меня довольно! При всем к вам уважении, хазрат Абдулазим… Киштама, ты едешь со мной. Я уже купил два билета на сегодняшний поезд до Минвод.

– Сдай один билет. Я не поеду.

– Что? Что ты сказала?

Имам делает мне знак, чтобы я молчала, и, поглаживая бороду, произносит:

– Исмаил, ты не можешь увезти Киштаму силой. Она совершеннолетняя и дееспособная, у нее есть паспорт. Твои чувства понятны. Ты привел убедительные доводы. Но у Киштамы тоже есть доводы, и они не менее убедительны. Она не хочет выходить замуж за навязанного ей мужчину. Я против дочернего неповиновения, но еще более я выступаю против насилия, в какой бы форме оно ни выражалось.

Я думала, отец начнет возражать, но он молчит. Хмурится, кусает губы – и молчит.

– Исмаил, я не считаю Арсена недостойным кандидатом в мужья. Его физический изъян не может стать помехой полноценному браку. Он верующий мусульманин. Он намерен зарабатывать честным путем и, хотя после несчастного случая прошло мало времени, уже нашел работу; даже если у него что-то не заладится, умма[37] его не оставит. Они с Киштамой равны по возрасту и социальному положению. Ты женат на сестре Арсена – это ли не доказательство, что ты считаешь его семью достойной? Наконец, сама Киштама готова поддерживать будущего мужа, в том числе делать посильный вклад в семейный бюджет. Став матерью, она перестанет работать, но к тому времени Арсен уже сможет сам обеспечивать семью. Как видишь, не существует препятствий к тому, чтобы эти двое вступили в брак. Разумеется, не в ближайшее время. Выплата махра остается обязательным условием брачного договора. Полгода кажутся вполне разумным сроком.

– Повторяю: я не дам своего согласия. Ни сейчас, ни через полгода.

– Ты очень упрям. – Имам качает головой. – Твоя дочь пошла в тебя.

Я не могу сдержать улыбки. Увидев это, Арсен сурово сдвигает брови, и я тут же стираю улыбку с губ.

– Я приехал за дочерью и без нее не уеду. Не хочу, чтобы она жила в этом городе.

– То есть, если бы Арсен вернулся в Цуриб, ты бы не возражал против их брака?

На это отец ничего не отвечает, только крепче вцепляется пальцами в сиденье стула, словно боится с собой не совладать.

– Исмаил, ты не думал о том, что согласие на брак может дать другой опекун?

– Пока я жив, у Киштамы не может быть другого опекуна.

– Если упорный протест отца не имеет под собой достаточных оснований, опекунство может перейти к другому мусульманину. Например, к имаму.

– Хазрат Абдулазим, при всем уважении… Арсен и Киштама ходят в вашу мечеть совсем недавно. Как вы можете взять на себя роль опекуна, если совсем не знаете мою дочь?

– Я действительно мало общался с Киштамой. Однако для того, чтобы узнать человека, иногда нужны не годы, а всего-то минуты. Исмаил, я старше тебя на двадцать пять лет, но дело не в возрасте, а в возможности видеть то, что у человека на сердце. Я вижу, что у Киштамы искренняя, добрая душа. Только Аллах ведает, будет ли она счастлива с Арсеном. В любой семейной жизни бывают трудные моменты. Тебе ли, женатому третьим браком, этого не знать? Но любя и уважая друг друга, мужу и жене проще преодолевать трудности, чем живущим в достатке, но фактически чужим друг другу людям. Ты с этим согласен?

Не сразу, но отец кивает. В нем происходит перемена, которой, возможно, он сам пока не осознаёт. Я, как и он, нахожусь под впечатлением от рассуждений хазрата Абдулазима, его мудрости и умения убеждать. За все время беседы он ни разу не повысил голос, не высказал признаков недовольства или нетерпеливости. Он разговаривает с нами как с детьми, сбившимися с пути, но стремящимися к исправлению.

– Исмаил, если Киштама останется в Ставрополе, я буду за ней присматривать. Она живет в общежитии для мусульманок, которым руководит прихожанка мечети. Я также знаю владелицу ателье, где Киштама будет работать. Она не нашей веры, но тоже весьма порядочная женщина. Ты можешь не опасаться, что Киштама попадет под дурное влияние. Прежде всего она сама этого не допустит. – Имам поднимается с дивана. – Я оставлю вас на некоторое время, чтобы вы могли принять решение. Да пребудет с вами милость Аллаха!

Оставшись втроем, мы словно лишаемся опоры. Мы не смотрим друг на друга, мы словно находимся на разных концах земли.

Моя душа разрывается между любовью к Арсену и привязанностью к отцу, скрепленной цементом дочернего долга. В этот момент я рада тому, что окончательное решение всегда остается за мужчиной. Если отец твердо скажет, что я должна ехать в Цуриб, я не смогу и дальше сопротивляться. Должно быть, Арсен понимает это по моему лицу. Он сжимает губы и сам весь сжимается.

Внезапно отец привлекает меня к себе, целует в лоб и быстро выходит, не сказав ни слова.

Я недоуменно смотрю ему вслед. До меня не сразу доходит, что произошло. Арсен выглядит не менее ошеломленным.

– Он решил уехать без меня? – недоверчиво уточняю я.

– Похоже на то. Он с тобой попрощался – ты разве не поняла?

В этот момент возвращается имам.

– Мой отец… он ушел?

– Да, Киштама. Я проводил его до выхода. – Имам смотрит на меня, как мне кажется, с осуждением и печалью. – Я надеялся, ты его догонишь. И уйдешь вместе с ним. Но ты решила остаться с Арсеном. – Он переводит взгляд на Арсена. – Ты готов к ответственности, которую своим выбором возложила на тебя Киштама?

– Да, я готов, – кивает Арсен.

Как я хочу выразить ему свою любовь! Хотя бы просто прикоснуться к нему, дать понять, как сильно' мое чувство. Но я не могу. И не потому, что мы находимся в мечети.

Оказавшись на улице, мы не возьмемся за руки, не обменяемся поцелуем, даже самым невинным. Отныне мы должны держать себя даже более строго, чем прежде, пока хазрат Абдулазим не соединит наши руки священным обрядом.

25

Лето промелькнуло как один день.

Завтра, двадцать седьмого августа, будет два месяца, как мы с Замирой работаем в ателье Натальи Николаевны. Рабочий день с девяти утра до шести вечера, понедельник и вторник – выходные. По субботам и воскресеньям работы всегда больше, чем на буднях.