– Нет. Пока не поженимся, я не могу к тебе ходить. Мы не должны оставаться наедине.

– Киштама, мы просто поговорим. Не хватало еще тебе заболеть в такую погоду. Пойдем, не упрямься. – Он взял меня за руку и потянул за собой.

Когда мы вошли в квартиру, я услышала с кухни разговор Арсеновых соседей и, пока Арсен раздевался в прихожей, юркнула в его комнату и там сняла пальто и верхний шерстяной платок. Села на краешек стула и устремила напряженный взгляд на дверь. Это глупо, внушал внутренний голос, Арсен не позволит себе ничего лишнего, к тому же об этой встрече никто не узнает.

Внезапно в памяти всплыли слова Фариды Ахмедовны, что отхождение от веры начинается именно с таких, с виду безобидных, послаблений.

Вскочив, я схватила пальто, и в этот момент вошел Арсен.

– Эй, что случилось? Ты чего такая напуганная?

– Я лучше пойду. Завтра поговорим, хорошо?

– Да что с тобой?

– Нельзя мне тут! Ты ведь знаешь, что нельзя…

– Сядь и перестань говорить глупости.

– Это не глупости!

Арсен легонько толкнул меня на стул, а сам сел на другой.

– Ты разве не хочешь узнать, каким образом твой отец дал разрешение на брак?

– Хочу, – призналась я.

– То-то же, – строго сказал Арсен и начал рассказывать.

Он рассказал про похороны тети Саиды и про то, как дядя Рамиз обвинил его в смерти матери, но вмешались родственники и пристыдили дядю Рамиза, мол, негоже такое устраивать в день похорон жены, к тому же сын приехал без одной руки – не потому ли, что Рамиз не смог скопить сыну на женитьбу?

Марьям от переживаний попала в больницу с угрозой преждевременных родов. На днях ее выписали, и Арсен навестил ее накануне отъезда. Вроде как угроза миновала, но Марьям все равно очень переживает, врачи прописали ей постельный режим. На мой вопрос, не просила ли она мне что-нибудь передать, Арсен ответил, что не просила. Обо мне они вообще не говорили, а говорили о младших сестрах и брате – как же они будут без матери? Марьям сказала, что, хотя она живет совсем рядом, не сможет за ними смотреть, и хорошо бы отцу снова жениться, чтобы у детей была мачеха, бабушка-то совсем хворая, из комнаты почти не выходит.

Азим занимается в детской секции спортивной борьбы, его туда водит мой отец. Когда братик при Арсене упомянул мое имя, Марьям на него прикрикнула, и мальчик тут же умолк. Услышав это, я едва не заплакала, но сдержалась, хотя после рассказа о похоронах глаза и так были на мокром месте.

Тут Арсен подошел к главному, и я затаила дыхание, чтобы не пропустить ни одного слова.

По приезде мой отец был вынужден не только возместить Гаджи Закировичу расходы по организации свадьбы, но и выплатить ему положенную компенсацию. Потом он отправился к Омаровым и заявил дяде Рамизу, что из-за его сына я окончательно отбилась от рук и опозорила семью, на что дядя Рамиз обвинил зятя в том, что из-за его своевольной дочери Арсен отказывается возвращаться домой. Так они пререкались, пока не вмешались соседи и не потребовали это прекратить. Отец оставил дядю Рамиза в покое, но сам не успокоился, к тому же масла в огонь подлила проповедь хазрата Гуллы, в очередной раз обвинившего односельчан в том, что они потворствуют дочерям и женам, позволяя им делать что хотят, а не то, что предписано семейными устоями и шариатом. Тетя Зулейха, вернувшись с той проповеди, решила, что это камень в их семейный огород, и потребовала от брата принять меры, иначе хазрат Гулла передумает отдавать за Агабека младшую дочь.

Отец понял, что совершил ошибку, попав под влияние речей хазрата Абдулазима, которые произвели на него такое впечатление в Ставрополе, но утратили свою силу под влиянием проповедей местного имама. Отец решил вернуться за мной в Ставрополь, но как раз в это время умерла тетя Саида, и он был вынужден остаться, пока в семье Омаровых не закончится траур, а тут еще Марьям попала в больницу, поэтому на какое-то время ему стало не до меня.

Из Муруха приехала сестра тети Саиды со своим мужем, хазратом Нуцалом – тем самым, который вступился за Арсена, когда тот во всеуслышание объявил, что не намерен от меня отказываться.

Когда мужчины на третий день после похорон[38] сидели за поминальным столом, хазрат Нуцал спросил у Арсена, когда он планирует жениться. Этот безобидный вопрос разбудил на время утихшую бурю, и, если бы не печальный повод, гостевая зала превратилась бы в поле битвы двух противоборствующих сторон. Призвав всех к спокойствию, хазрат Нуцал сказал, что сейчас не время и не место для обсуждения столь серьезного дела. На другой день, выслушав поочередно дядю Рамиза, моего отца и Арсена, он взял время на обдумывание. Арсен видел, что муж тетки Рашиды склонен согласиться с доводами ставропольского коллеги, но колеблется, поскольку от решения этого вопроса зависит благополучие нескольких семей.

В итоге хазрат Нуцал уехал, так ничего и не сказав. И лишь спустя неделю вызвал всех троих – моего отца, дядю Рамиза и Арсена – телеграммой в Мурух.

Отец Арсена вначале отказался поехать. Он кричал на Арсена, что ему из-за него нет покоя, что Арсен должен наконец от меня отказаться, что он запрещает ему возвращаться в Ставрополь, а потом повторил, что именно Арсен повинен в смерти матери. В его словах была доля правды. Тетя Саида действительно пережила сердечный приступ, когда ждала автобус, чтобы ехать к сыну. От осознания своей вины Арсен настолько пал духом, что в какой-то момент решил подчиниться требованию отца и остаться в Цурибе.

Это было то, чего я так боялась и о чем Арсен, к счастью, не решился сообщить мне письмом или по телефону. В те напряженные дни, когда я, ожидая от него весточки, ходила на работу и в мечеть, коротала вечера в общежитии и делилась с Замирой своими страхами, в Цурибе решалась моя судьба.

На поездке в Мурух настоял мой отец. Он сказал, что нельзя игнорировать просьбу духовного лица, который к тому же является членом семьи. Так или иначе, в этом вопросе следовало наконец поставить точку. И они поехали. Хазрат Нуцал сказал, что Всевышнему угоден этот брак, поэтому отец должен дать мне благословение, а дядя Рамиз – не препятствовать сыну в женитьбе и обеспечить молодую семью жильем, если они решат вернуться в родное село.

На обратном пути в машине висело тягостное молчание. Арсен