– Я подожду здесь, – говорит Арсен, останавливаясь у скамейки. – Иди, Киштама.

Отсюда хорошо виден вход в гостиницу. Если отец силой потащит меня на вокзал, Арсен увидит и вмешается (во всяком случае, я очень хочу в это верить).

В вестибюле гостиницы витает аромат кофе. Справа от стойки регистрации я вижу стеклянную дверь с вывеской «Кафетерий». Там стоят столики, покрытые бумажными скатертями; вдоль одной стены тянутся широкие окна с тюлевыми занавесками, нпротив находится буфет и окошко выдачи блюд. Почти все места заняты, потому что сейчас время обеда.

Отец сидит у окна и пьет кофе. При моем появлении он отставляет чашку и поднимается, но тут же снова садится и смотрит, как я иду через зал. Когда я подхожу ближе, то понимаю, что он не рассержен, а скорее взволнован.

– Здравствуй, отец.

– Здравствуй, Киштама. Арсен с тобой?

– Он ждет снаружи.

– Ты что, меня боишься?

– Нет, – обманываю я. – Просто Арсен везде меня сопровождает.

– Он не должен тебя сопровождать. Он не твой муж и вряд ли когда-нибудь им станет.

– Почему?

– Потому что я не дам своего благословения. Если вы распишетесь в загсе, это будет греховное сожительство. Ты падешь так низко, что все от тебя отвернутся. – Отец выдерживает паузу. – Имам, к которому ты ходила, знает, что ты украла у меня деньги?

Я краснею и сбивчиво говорю:

– Пожалуйста, прости… Я верну деньги, обещаю.

– Ты их не потратила?

– Потратила. Но когда я начну работать, скоплю нужную сумму и отправлю тебе.

– Всю последнюю неделю меня не покидает ощущение, что я вижу дурной сон и не могу проснуться. Почему у других отцов нормальные дочери? Чем я прогневал Аллаха? Чем заслужил такое горе?

– Горе? Разве я умерла?

– Лучше бы ты умерла! – в сердцах бросает отец. – Теперь я понимаю тех братьев, которые идут на преступление, чтобы смыть кровью позор сестры. Жаль, что у меня нет взрослого сына, который мог бы…

– Что ты говоришь? – перебиваю я. – О чем мы вообще говорим, вместо того чтобы обсудить, как нам быть дальше?

– Значит, ты пришла сюда, чтобы обсудить. – Отец откидывается на спинку стула и смотрит на меня странным, не поддающимся определению взглядом. – Говори. Я тебя слушаю.

Такое нарочитое спокойствие ему не свойственно. Он должен рвать и метать, призывая на мою голову кары небесные, а не делать вид, будто его в самом деле интересует мое мнение.

От напряжения и духоты по моей спине стекает пот; в затылке начинает пульсировать боль. Я делаю глубокий вдох и говорю:

– Когда с Арсеном случилось несчастье, он отменил помолвку, потому что не мог поступить по-другому. Но он не переставал меня любить и хочет, чтобы я стала его женой. Ты напрасно думаешь, что он неполноценный. Арсен почти поправился и даже нашел работу. Я тоже стану работать. Хазрат Абдулазим долго с нами беседовал…

Я ненадолго умолкаю, чтобы собраться с мыслями и не упустить то важное, что обязательно должна сказать. Отец внимательно слушает, странное выражение не сходит с его лица.

– Хазрат Абдулазим знает, что я взяла у тебя деньги. Вначале он был против нашей с Арсеном свадьбы. Но потом изменил свое мнение. Он понял, что Арсен готов иметь семью. Что он ответственный, трудолюбивый и… и очень хорошо ко мне относится. Да, мы не сможем пожениться в ближайшее время. Арсен должен скопить денег и найти нам жилье…

Я снова делаю паузу, набираясь решимости перед тем, как продолжить.

– Отец, хазрат Абдулазим хочет с тобой поговорить. Если ты согласишься увидеться с ним… хотя бы просто придешь к нему в мечеть…

– Так ты не намерена возвращаться домой?

– Мое место – рядом с Арсеном. Если он не вернется в Цуриб, то и я…

– Твое место рядом с Гаджи Закировичем! Ты принимала от него подарки. Он начал подготовку к свадьбе. Он разослал приглашения.

– Я не взяла ничего из того, что он мне…

– Не перебивай, Киштама! Имей уважение и слушай, как слушал тебя я, хотя, Аллах свидетель, мне после первых же твоих слов захотелось заткнуть уши.

Если я и могу чему-то радоваться, так это тому, что нас окружают люди. Я осторожно проверяю, кто сидит за соседними столиками. Много женщин, но есть и мужчины. В случае чего они за меня вступятся. Хотя я надеюсь, до этого не дойдет.

– Киштама, ты настолько ослеплена этой постыдной страстью, что забыла про дочерний долг и про приличия. Ты подумала о том, какое горе причинила своей тете? Или о том, что должна чувствовать Марьям, зная, что вина лежит на ее брате? Рамиз Омаров поклялся, что не пустит вас с Арсеном на порог, даже если вас поженит верховный муфтий Дагестана. Его жена слегла от горя. Рамиз считает меня, своего зятя, неспособным воспитать дочь должным образом! Вот что ты наделала, Киштама. Оскорбила уважаемого человека, рассорила родственников, заставила переживать пожилую тетку и беременную мачеху, опозорила отца. И ты еще думаешь, что я позволю тебе совершить очередную глупость? Позволю выйти замуж за калеку, испытывать нужду и жить в городе, где женщины не прикрывают голые колени, красят лица и прилюдно обнимаются с мужчинами? Вдали от дома ты не сможешь в той же мере сохранять свою веру и приверженность традициям, ты и сама не заметишь, как превратишься в одну из этих женщин и станешь считать, что ходить с голыми ногами – это нормально.

Мне нечего возразить, потому что отец прав. Он прав во всем, кроме своего отношения к Арсену и утверждения, что, оставшись в Ставрополе, я отрекусь от своей веры.

Покидая дом тети, я действительно не думала о том, какую боль ей причиню. И о Марьям, чьим доверием я воспользовалась, я не думала, и о Гаджи Закировиче, на чью репутацию упало пятно брошенного жениха. Да, я совершила много плохого. Но если я вернусь в Цуриб, это ничего не изменит. А главное – Арсен не сможет без меня жить. Как и я без него.

– Что ты молчишь, Киштама?

Отец смотрит на свои руки, сцепленные замко'м, и шевелит покрытыми темной порослью пальцами с аккуратно обстриженными ногтями. Я смотрю на его обручальное кольцо и вспоминаю, что не спросила о своей мачехе.

– Как дела у Марьям?

– Хорошо, насколько это возможно. Я назову сына Джаббаром[36]. Чтобы он вырос сильным и мог противостоять искушениям и опасностям этого мира, особенно когда у него родятся собственные дети.

Я едва не проговариваюсь, что, скорее всего, будет девочка, но прикусываю язык. К тому