плед, — и чувствовал, как внутри всё рушится. Она не гнала меня. Но и не держала.

— Я могу дать тебе время, — сказал я. — Если тебе нужно пространство, я сниму квартиру на пару недель. Я не исчезну из жизни Веры, но исчезну из твоей. Если это поможет.

Она подняла на меня глаза, и я увидел в них благодарность. И это было хуже ненависти. Потому что благодарность значила: она действительно хочет, чтобы я ушёл. Хотя бы на время.

— Да, — прошептала она. — Мне нужно пространство. Ненадолго. Я должна понять, кто я.

— Хорошо, — сказал я. — Я уеду завтра утром.

Я встал с дивана и пошёл в спальню. Она не пошла за мной. Я слышал, как она осталась сидеть в гостиной, глядя на умирающий огонь. И когда я ложился в пустую холодную постель, я знал: возможно, это начало конца.

Утром я собрал вещи. Немного — только то, что привез с собой. Кира стояла в дверях спальни и смотрела, как я укладываю сумку. Вера ещё спала — я не стал её будить. Попрощаюсь, когда вернусь. Если вернусь.

— Я позвоню, когда устроюсь, — сказал я. — Если Вера спросит, скажи, что я в командировке.

— Хорошо.

Я подошёл к ней. Взял за плечи, заглянул в глаза.

— Я люблю тебя. И буду ждать столько, сколько нужно. Но я не могу ждать вечно, Кира. Когда-нибудь ты должна будешь решить: или ты принимаешь меня целиком, со всем моим прошлым и моей властью, или мы расстаёмся навсегда. Я не могу быть наполовину в твоей жизни.

— Я знаю, — сказала она. — Я решу. Обещаю.

Я поцеловал её в лоб. Она не ответила на поцелуй. И когда я вышел за дверь, я чувствовал, как в груди что-то обрывается.

Я снял номер в гостинице на другом конце города. Не хотел, чтобы Вера случайно увидела меня в кафе или на улице и начала задавать вопросы. Первые три дня я просто работал. Сидел в номере с ноутбуком, отвечал на звонки, разгребал накопившиеся дела. Работа отвлекала. Но ночью, когда экран гас и тишина окутывала номер, я лежал и смотрел в потолок. Я думал о Кире. О том, как она плакала в темноте. О том, как сказала: «Я потеряла себя». О том, что я, возможно, никогда не смогу дать ей то, что ей нужно. Не потому что не хочу. А потому что я — это я. И я не умею быть кем-то другим.

На пятый день я не выдержал. Написал Вере короткое сообщение: «Папа в командировке, скучаю. Скоро приеду». Ответ пришёл через час — Кира помогла ей напечатать: «Папа, я тебя люблю! Привези мне игрушку!» Я улыбнулся, но улыбка вышла горькой.

Я хотел вернуться. Но не мог. Пока она сама не позовёт.

Глава 39. Кира

Пять дней. Пять долгих, пустых, бесконечных дней без него.

Я просыпалась в холодной постели, варила кофе только себе, отводила Веру в садик и возвращалась в квартиру, которая вдруг стала слишком большой и слишком тихой. Его вещи исчезли из шкафа, его бритва — из ванной, его запах выветрился из подушек. Только старый свитер, который я так и не отдала, всё ещё лежал на спинке стула. Иногда я прижималась к нему лицом и вдыхала — едва уловимо, на грани ощущений, — его аромат.

Я скучала. Боже, как я скучала. Каждую минуту. Каждую секунду.

Но вместе с тоской пришло и что-то ещё. Что-то неожиданное. Облегчение.

Нет, не от того, что он ушёл. А от того, что тишина позволила мне наконец услышать себя. Свои мысли. Свои желания. Свой голос, который я заглушала все эти месяцы.

Я сидела на кухне, пила остывший чай и думала. Думала о том, как мы встретились на годовщине Лены и Кости — чужие, холодные, связанные только дочерью. Как он впервые встал на колени перед Верой и лечил её плюшевого медведя. Как мы шли по зоопарку и смеялись над фламинго. Как он впервые поцеловал меня после трёх лет разлуки. Как я надела кольцо. Как мы переехали. Как он держал меня за запястья в том тёмном дворе, и я была счастлива — абсолютно, безоглядно счастлива.

А потом я вспомнила другое. Как три года назад я стояла в нашей старой спальне и собирала вещи. Как мои руки дрожали, а внутри была пустота. Как я поклялась себе: больше никогда. Никогда не позволю мужчине сделать мне так больно. Никогда не буду слабой. Никогда не буду зависимой.

И что теперь? Я снова была с ним. Я снова любила его. Я снова боялась его потерять. Значило ли это, что я нарушила клятву? Или, наоборот, — что я наконец-то повзрослела и поняла: сила не в том, чтобы быть одной. Сила в том, чтобы рисковать и не ломаться?

Я не знала ответа. Но я знала, что больше не могу так жить. В подвешенном состоянии. В вечном страхе. В вечной борьбе с собой.

На шестой день я позвонила ему.

— Приезжай, — сказала я, когда он взял трубку. — Нам нужно поговорить.

Он приехал через час. Я открыла дверь и увидела его — осунувшегося, с тёмными кругами под глазами, в мятой рубашке. Он смотрел на меня так, будто ожидал приговора. И, наверное, так и было.

— Проходи, — сказала я.

Мы сели на диван в гостиной. Тот самый диван, на котором он спал в первые дни после переезда. Тот самый, на котором мы сидели перед камином, когда он сказал: «Я буду ждать столько, сколько нужно». Теперь этот диван стал местом, где всё должно было решиться.

Я взяла его за руку. Его пальцы были холодными, и я сжала их, пытаясь согреть.

— Я много думала эти дни, — начала я. — О нас. О себе. О том, что случилось три года назад, и о том, что случилось сейчас. И я поняла кое-что важное. Я люблю тебя, Дима. Я любила тебя всегда, даже когда ненавидела, даже когда пыталась забыть, даже когда убеждала себя, что мне