влажной салфеткой, заклеил пластырем и поцеловал в лоб. Через минуту Вера уже перестала плакать и даже начала улыбаться.

— Пап, а теперь можно мороженое? — спросила она, размазывая остатки слёз по щекам.

— Заслужила, — ответил я.

Мы купили мороженое в ларьке у входа в парк. Вера довольно облизывала ванильный шарик, сидя у меня на плечах. Кира шла рядом и молчала. Я чувствовал, что она хочет что-то сказать.

— Спасибо, — сказала она наконец.

— За что?

— За то, что не растерялся. За то, что взял всё в свои руки. Я привыкла, что в такие моменты я одна. А ты... ты был рядом. По-настоящему.

Я остановился и повернулся к ней.

— Кира, я всегда буду рядом. Это не игра, не охота, не попытка заслужить твоё доверие. Это моя жизнь. Ты и Вера — моя жизнь. И я буду доказывать это каждый день. Не словами — делами.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. А потом сделала то, чего я не ожидал: встала на цыпочки и поцеловала меня. Прямо посреди парка, с Верой на моих плечах, с мороженым, капающим на мой воротник. Это был самый неловкий и самый лучший поцелуй в моей жизни.

— Я тебе верю, — сказала она, отстраняясь. — Кажется, в первый раз по-настоящему.

Я ничего не ответил. Просто обнял её свободной рукой, и мы пошли дальше. Впереди был пруд с утками, конюшня с пони и целый день, полный солнца. А где-то далеко — наше будущее, которое мы строили шаг за шагом.

Вечером, когда Вера уже спала, а мы сидели на диване перед камином, Кира снова заговорила.

— Знаешь, я много думала о нашем разговоре. О том, что я не могу тебе доверять. И я поняла: проблема не в тебе. Проблема во мне. Я так долго убеждала себя, что все мужчины предают, что ты предал, что нельзя никому верить... что я разучилась верить вообще. Но ты — не «все мужчины». Ты — Дмитрий. Ты совершил ошибку, да. Но ты вернулся. Ты изменился. И я... я должна дать тебе шанс. Настоящий шанс. Без оглядки на прошлое.

Я слушал её и чувствовал, как внутри что-то отпускает. То, что было затянуто в тугой узел все эти недели.

— Я не подведу, — сказал я.

— Я знаю.

Она положила голову мне на плечо, и мы долго сидели так, глядя на огонь. Я думал о том, что доверие — странная штука. Его нельзя заслужить за один день или одну ночь. Его можно только нарабатывать — день за днём, поступок за поступком. И я был готов нарабатывать его всю оставшуюся жизнь.

Глава 37. Кира

Огонь в камине догорал. Мы сидели на диване, прижавшись друг к другу, и молчали. Его слова всё ещё звучали у меня в голове: «Я буду доказывать это каждый день. Не словами — делами». И я верила ему. Впервые за три года — по-настоящему верила.

Но вера — странная штука. Она не приходит одна. Вместе с ней приходит страх её потерять.

Я повернулась и посмотрела на Дмитрия. В неверном свете углей его лицо казалось высеченным из камня — резкие скулы, твёрдый подбородок, глаза, в которых всё ещё горел тот самый хищный огонь. Он не стал другим. Он просто научился контролировать зверя внутри. Но зверь был там — я чувствовала его, когда он смотрел на меня, когда прикасался, когда говорил.

И сейчас я хотела, чтобы зверь вышел наружу.

— Иди ко мне, — сказала я тихо и встала с дивана.

Он посмотрел на меня с лёгким удивлением, но ничего не спросил. Просто поднялся следом.

Я взяла его за руку и повела в спальню. В комнате было темно, только уличный фонарь отбрасывал на потолок жёлтые полосы. Я остановилась у кровати, повернулась к нему и встретила его взгляд. Он был тёмным, напряжённым, ждущим.

— Я хочу тебя, — сказала я. — По-настоящему. Так, как ты умеешь. Без нежности. Без осторожности. Я хочу, чтобы ты взял меня так, как будто мы снова в том дворе. Как будто я твоя добыча.

Его зрачки расширились. Он шагнул ближе.

— Ты уверена? — спросил он, и его голос был низким, хриплым, как тогда, в арке.

— Я никогда не была так уверена.

Он взял моё лицо в ладони и поцеловал. Это был не нежный поцелуй, которым он будил меня по утрам. Это был поцелуй-захват, поцелуй-приказ. Его язык ворвался в мой рот, требуя подчинения, и я подчинилась — сразу, без колебаний. Мои руки скользнули в его волосы, мои губы ответили с той же жадностью.

— Разденься, — сказал он, отрываясь от меня.

Я расстегнула платье, позволила ему упасть на пол. Бельё последовало за ним. Я стояла перед ним обнажённая, дрожащая не от холода — от нетерпения. Он смотрел на меня так, будто пожирал глазами. Медленно, неспешно, с наслаждением.

— На колени, — приказал он.

Я опустилась. Ковёр был мягким под моими коленями, но я почти не чувствовала его. Всё моё внимание было сосредоточено на нём. Он расстегнул ремень — тот самый звук пряжки, от которого у меня всегда перехватывало дыхание. Потом джинсы, боксёры. Его член был твёрдым и горячим, когда я взяла его в руку.

— Ты знаешь, что делать, — сказал он.

Я знала. Я взяла его в рот — медленно, нежно, но с каждым движением всё глубже. Его рука легла на мой затылок, направляя, контролируя, но не давя. Он стонал — низко, грудью, и этот звук вибрировал во мне. Я чувствовала его вкус, его тяжесть на языке, его пальцы, сжимающие мои волосы.

— Хватит, — сказал он резко и поднял меня с колен. — На кровать.

Я легла, и он навис надо мной — большой, тёмный, опасный. Его губы прошлись по моей шее, по ключицам, по груди. Он прикусил сосок — сильно, до боли, — и я вскрикнула. Но это была правильная боль. Боль, которая говорила: ты моя. Боль, которая стирала все страхи.