никак не соотносится с сюжетом – эффектной историей о гуле, в целом практически полностью лишенной космицизма.

Единственный рассказ, в котором можно предположить, что Смит прямо подражал Лавкрафту, – «Возвращение чародея»[167] (Strange Tales, сентябрь 1931; написан 4 января 1931). И это одно из его наихудших творений. Мы обнаруживаем цитату из перевода «Некрономикона» на латынь силами Оле Ворма (58), которая звучит во многом схоже с соответствующим отрывком из «Празднества». Сама история посвящена рядовому воскрешенному трупу: расчлененное тело чародея Хельмана Карнби возвращается к жизни, чтобы отомстить своему брату и убийце Джону. Мало того что в рассказе недостает космицизма; произведение еще и демонстрирует слабое место Смита при попытке описания реального мира. В письме Лавкрафту он замечает: «Мне гораздо более радостно придумывать все в истории, в том числе окружающий мир»[168]. Смиту не хватало интереса или эмпатии к реальному миру, чтобы успешно транслировать его в собственных сочинениях.

Мы достигли «Уббо-Сатла»[169] (Weird Tales, июль 1933; написан 15 февраля 1932). Этот рассказ вошел в антологию Дерлета «Сказания из Мифов Ктулху» [170](1969), и это может давать основания полагать, будто бы он как-то связан с Мифами (Лавкрафта или Ктулху). Однако на поверку эти связи поразительно скудны. «Уббо-Сатла» – потрясающая история о регрессии: Пол Трегардис, наш современник, каким-то образом путешествует по времени вспять и обнаруживает себя внутри целого ряда все более дистанцированных от него самого форм человека и животных, пока он не обретает единение с Уббо-Сатла – «массой без головы или конечностей, порождающей сероватых, бесформенных ящеров из числа первородных и скверных прообразов земной живности» (111), как утверждает эпиграф из «Книги Эйбона». Упоминается в рассказе и «Некрономикон», но эта отсылка мало что дает: автор лишь вскользь отмечает, что Трегардис сверял «Книгу Эйбона» с «ужасающим „Некрономиконом“ юродивого араба Абдула Альхазреда. Трегардис обнаружил множество сообщений мрачнейшего и отвратительнейшего содержания и запретную информацию, которая была либо неизвестна тому арабу, либо была опущена им… или его переводчиками» (113).

С учетом того, что Уббо-Сатла, по всей видимости, выступает лишь источником всего живого на Земле, в эпиграфе читаем: «И вся земная жизнь, как утверждается, в конечном счете преодолеет великий круг времени и обратится вновь в Уббо-Сатла» (111). Соответственно, это создание можно воспринимать как нечто менее космическое, чем Йог-Сотот, Ньярлатхотеп и прочие существа. Впрочем, захватывающий сюжет, дотягивающийся до самых отдаленных пределов земной жизни, наделяет рассказ более чем достаточным космицизмом. Вопрос в том, можем ли мы воспринимать произведение как лавкрафтовское по духу? Можем ли мы вообще сказать, что Смит испытал на себе воздействие Лавкрафта? Космицизм Смита точно не восходит к Лавкрафту. Об этом свидетельствуют его ранние стихотворения, написанные за десятилетие до того, как автор вообще узнал о коллеге из Провиденса. Да, Уббо-Сатла называют «лишенным формы и ума демиургом» (115), что напоминает стандартное описание Азатота у Лавкрафта. Однако Смит мог прийти к такой формулировке и сам, без знакомства с какими-либо историями Лавкрафта.

Именно в «Семи гейсах»[171] (Weird Tales, октябрь 1934; написан 1 октября 1933) Цаттогва и еще несколько зловещих божеств собственной персоной являются во всем своем могуществе. Однако этот рассказ – очередная сатира. Читателю приходится иметь дело с лордом Ралибаром Вузом, «верховным магистратом Коммориома» (131), который оскорбляет чародея Эздагора и вынужден переживать череду «гейсов» – роковых испытаний, первым из которых становится встреча с Цаттогвой. Однако импозантный бог пренебрегает уникальной возможностью и отсылает Ралибара прочь на последовательные свидания с Атлаш-Начей, Хаон-Дором, людьми-змеями и прочими. Среди прочих выделяется Абхот – «сверстник старейших богов» (147). Возможно, это аналог Азатота, но это не однозначная параллель.

В переписке Смит поразительным образом отмечает, что «такой сюжет, как „Пришествие белого червя“[172], можно воспринимать как прямой вклад в Мифы»[173]. Смит также заявлял, что рассказ «замышлялся как Глава IX „Книги Эйбона“»[174], хотя это указание содержится только на машинописном экземпляре произведения (что послужило основанием для публикации варианта текста в антологии произведений Смита «Таинственные тени»[175]) и не было использовано при печати истории в издании Stirring Science Stories («Волнующие научные сюжеты», апрель 1941). Остается несколько неясно, почему Смит посчитал рассказ «прямым вкладом» в Мифы. В истории повествуется о колдуне Эваге, который присоединяется к группе чародеев, сопровождающих огромного белого червя, плывущего вдоль обширного айсберга. В какой-то момент Эваг «встал на колени и помолился Древним, тайно проживающим в подземных кавернах либо же пережидающим под морскими водами или во внеземных пространствах» (68). Создается впечатление, что этот червь, известный как Рлим Шайкорт, – из числа Древних. Рлим поочередно пожирает магов, и Эваг ощущает, что у него не остается иного выбора, кроме как убить существо. Это он и делает. Вновь, как и в других историях Смита, атмосфера скорее напоминает «дансенийские» сказания Лавкрафта и, соответственно, заметно отличается от центральных сюжетов Мифов Лавкрафта.

Значительно более существенным вкладом Смита в Мифы скорее уж можно назвать «Зверя Аверуани» (опубликован в измененной форме в Weird Tales, май 1933). Смит и сам отмечал, что рассказ содержит «намеки на лавкрафтовский космос»[176]. И в самом деле – перед нами хитроумная имитация «Ужаса в Данвиче». Пресловутая провинция в средневековой Франции страдает от твари, явившейся «пламенеющей кометой из потаенного космоса» (58). Здесь ощущаются, между прочим, и мотивы «Нездешнего цвета». Маг, называющий себя Люком Шодронье, обретает «кольцо Эйбона» (58) и вступает в бой с этим созданием. Герою становится известно, что «Зверь… в своем подлинном обличье был невидим и неосязаем для человека, и мог проявиться лишь в высшей степени отвратном воплощении» (58). Шодронье достает «особый редкий порошок, который ему рекомендовал демон из пурпурного самоцвета» (59), но не с целью сделать существо видимым (все-таки оно, в отличие от близнеца Уилбура Уэйтли, может быть видимым), а чтобы уничтожить его. Сюжет сам по себе занимательный, но его отдаленность во времени лишает рассказ того непосредственного воздействия, которое мы находим в разворачивающихся в современном мире историях Лавкрафта.

Подводя итог, мы обнаруживаем у Смита только одно произведение, в котором он прямо подражает Лавкрафту, – посредственный рассказ «Возвращение чародея». Что же касается выдуманных им Цаттогвы, «Книги Эйбона» и прочего, эти элементы настолько быстро подхватили и развили Лавкрафт со товарищи, что в письме Дерлету, написанном в начале 1933 года, Смит признает: «По всей видимости, я положил начало новой мифологии»[177]. Лавкрафт сам четко обозначал различия между «мифологией» Смита и своей собственной. В 1930 году Лавкрафт замечал в письме Роберту Говарду: «Кларк Эштон Смит создает еще одну фиктивную мифологию вокруг черного мохнатого бога-жабы Цаттогвы… Я использую Цаттогву в некоторых произведениях моего сочинения и ревизиях для клиентов» (SL 3.166). Даже в 1944 году Смит