сновидения краем глаза заметило Титанов, созданий иного, более сложного, возвышенного ранга бытия, необъяснимых ни в целостности, ни в отдельных деталях их кардинально чуждого, абсолютно невообразимого образа. Никакими человеческими мерками нельзя было оценивать тех, кто находился за пределами человеческих чувств, вне времени и пространства. Грэм из сна, оказавшись в тени иноизмеримых Титанов, задрожал. Он дрожал от отсвета живого света, который никогда не осенял ни море, ни сушу, дрожал при виде потока силы, энергии и мощи, существовавших своей собственной жизнью отдельно от Титанов; дрожал перед подвижным взаимообменом чистого ума и своевольного сияния, а равно активными махинациями гиперпространства и гипервремени, дрожал от вида вздымающихся цитаделей, архитектура которых автоматически подстраивалась под отдельные потребности каждого обитателя и каждой силы, так что она одновременно виделась во множестве форм и занимала множество граней гиперпространства и гипервремени; и – более всего – дрожал от предназначений этой внешней вселенной, конечного целеполагания Титанов, создавших измерения, от которых зависело их существование, и способных пережить даже уничтожение всех основ и самих неизведанных пространств (144–145).

Уондри пробует описать то, что выразить практически невозможно. И даже если это ему не вполне удается, само желание изобразить неких категорически нечеловеческих и внеземных существ и силы точно вписывается в то, что Лавкрафт предпринимал в «Нездешнем цвете» и «Хребтах безумия».

«Пробудитесь, мертвые Титаны!» – похвальный труд, подчас грубоватый, но в целом занимательный и сногсшибательно космический сюжет, особенно позднее, когда Грэм путешествует на миллионы лет в будущее, чтобы продолжить противодействие возвращению Титанов. В произведении есть основополагающая серьезность намерений и тональности, которую мы не находим в «Ужасе с холмов» Лонга. Более того, «Титанов» можно назвать первым полноценным романом из Мифов Лавкрафта (в противоположность Мифам Ктулху), написанным кем-то помимо Лавкрафта. И Уондри это удалось вообще без очевидных упоминаний созданий или топонимов современника.

Разумеется, не следует предполагать, будто бы космицизм романа – прямой результат знакомства Уондри с творчеством Лавкрафта. Ранние работы Уондри – как проза, так и поэзия – демонстрируют, что он сам был наделен духом космицизма до начала чтения произведений Лавкрафта. Именно созвучие взглядов в этом отношении привело к формированию особенно близких отношений между Уондри, Смитом и Лавкрафтом. Последний сам пришел к данному выводу, размышляя в послании к Смиту о «космическом духе»: «У тебя он есть в высшей степени, как и у Уондри и Бернарда Дуайера» (SL 3.196). И вне всяких сомнений, гармонией представлений о мире объясняется восхищение Уондри «Зовом Ктулху», «Хребтами безумия» и другими более «космическими» работами Лавкрафта.

V. Современники: преемники

В течение 1930-х годов вокруг Лавкрафта стали собираться товарищи и последователи несколько более юные, чем такие коллеги, как Лонг, Говард, Смит, Дерлет и Уондри (притом что и они были младше его). В некоторых случаях Лавкрафт затрачивал существенные усилия на обучение таких молодых людей искусству сочинительства. Практически все они были подростками на момент первых эпистолярных контактов с Лавкрафтом. Тем более ощутимым было его влияние на их творчество, и тем больше молодые писатели были заинтересованы в том, чтобы «дополнить» псевдомифологию наставника, в сравнении с авторами, которых мы обсудили в предыдущей главе.

Роберт Блох (1917–1994) никогда не скрывал свой литературный и личный долг перед Лавкрафтом. Блох переписывался с Лавкрафтом последние четыре года жизни старшего писателя и получил бесценные советы и поддержку по части написания литературы о необычном. Однако детально проанализировать сущность подобного литературного наставничества мы можем только сейчас, в свете практически одновременной публикации «Писем Роберту Блоху» (1993) и «Таинств Червя»[213], сборника лавкрафтовских пастишей Блоха в расширенном издании (1993). Эти два издания дают со всей очевидностью понять два факта: во-первых, Блох, который написал Лавкрафту в шестнадцать лет, опубликовался как профессиональный писатель впервые в семнадцать и на момент кончины в семьдесят семь лет считался в рассматриваемой сфере столь же уважаемой фигурой, как и Лавкрафт, быстро сформировался в способного писателя лавкрафтовской традиции; во-вторых, этот период обучения, по сути, более ценен и глубоко занимателен как предвосхищение более поздних – и выдающихся – работ Блоха в области психологического триллера.

Блох впервые связался с Лавкрафтом в апреле 1933 года, и первой целью молодого человека было прочитать больше работ Лавкрафта, чем то, что было доступно в журналах. Потому он попросил писателя одолжить ему тексты неопубликованных произведений. И Лавкрафт их предоставил, дополнив списком всех написанных им к тому времени историй, частично остававшихся ненапечатанными. Однако в первом же письме Блоху Лавкрафт уточняет, писал ли молодой человек сам что-то в жанре литературы о необычном (LB 7) и, если так, мог бы он посмотреть образцы его трудов. Блох принял предложение Лавкрафта и в конце месяца отправил писателю два небольших произведения – «Виселицу»[214] и оставшийся неназванным рассказ.

Показателен ответ Лавкрафта на эти юношеские экзерсисы (которые, как и многие другие этюды, полученные от Блоха, не сохранились): писатель хвалит молодого человека и одновременно дает ему полезные советы, основанные на его многолетнем опыте в качестве критика и практика литературы о необычном:

С необычайным интересом и удовольствием прочитал ваши две небольшие зарисовки по теме ужасов, которые по ритмике и атмосферной тональности передают весьма доподлинное ощущение порочных порождений и лишенных имен угроз и которые мне кажутся в высшей степени многообещающими. Полагаю, что вам удалось создать мрачное напряжение и предчувствие, которые крайне редко встречаются в литературе о необычном, и считаю, что ваш дар в нагнетании атмосферы отлично послужит вам, когда вы возьметесь за более длинные и более сложные по сюжету работы. Разумеется, эти произведения не лишены клейма юности. Критик мог бы пожаловаться, что слишком уж плотно нанесены краски, слишком уж неприкрыто насаждается ужас, в противовес более мягким, постепенным намекам на скрытую угрозу, которые как раз и позволяют страху достигнуть высочайших пределов. В последующих работах вам, возможно, стоит проявлять меньшую склонность к нагромождениям ужасающих слов (давняя и с трудом преодолеваемая мной самим до сих пор привычка) и стараться обходиться несколькими словами, точное размещение которых в тексте и глубокая ассоциативная мощь создадут более устрашающий эффект, чем любой поток чудовищных прилагательных, пагубных подлежащих и скверных глаголов (LB 10).

Такие отповеди Лавкрафт повторял еще по меньшей мере год. Блоху потребовалось некоторое время, чтобы осознать разумность этих предостережений, однако в конечном счете молодому человеку удалось понять посыл наставника. И действительно, к 1940-м годам Блох уже выработал тот скупой на слова, безлико-циничный стиль, который позже ему сильно пригодится в криминальной прозе – том жанре литературы, неустанное внимание которого к психологии девиантных индивидов во многих отношениях потенциально более гнетущее, чем захлебывающиеся эпитетами ранние произведения автора