соответственно, выступает одним из первых произведений после того, как Смит продолжил писать прозу. Основным источником вдохновения послужил не Лавкрафт, а явно Лорд Дансени: его сардонические сюжеты об ответной мести из «Книги чудес» (1912), очевидно, послужили ориентиром для Смита (правда, Сидни-Фрайер отвергает какое-либо существенное воздействие Дансени на Смита[163]). История разворачивается в Гиперборее, вымышленном регионе распространения человека на ранних порах, который условно соотносится с современной Гренландией. Забавно видеть, что Цаттогву причислили к «одному из старых богов [elder gods]» (155). Сложно сказать, отсюда ли Дерлет подхватил этот термин, но я в этом сомневаюсь. Смит далее отмечает, что божество «более не пользуется почетом среди людей, однако, по слухам, у его испепеленных алтарей иногда наблюдали таких скрытых и свирепых обитателей джунглей, как обезьян, гигантских ленивцев и саблезубых тигров, будто бы поклоняющихся богу и возносящих ему рыками и воем нечленораздельные молитвы» (155). Возможно, этот комментарий и схожие отступления в рассказах Смита поспособствовали тому, что Лавкрафт замечает в «Хребтах безумия»: «Небольшое число дерзких мистиков… допускали, что приверженцы Цаттогвы были столь же чужды человечеству, как и сам Цаттогва» (CF 3.51).

У Смита хрестоматийным считается описание скульптуры Цаттогвы в одном из храмов Гипербореи: «Он был весьма коренастым, с выпуклым животом, головой, скорее напоминавшей жуткую жабу, а не божество, и телом, покрытым неким подобием короткой шерстки, придававшей ему условное сходство и с летучими мышами, и с ленивцами. Сонные веки наполовину скрывали шаровидные глазища. Из заплывшего жиром рта высовывался кончик языка крайне странного вида» (156). При этом сам Цаттогва не являет себя ни в этом сюжете, ни, за одним исключением, в других историях Смита. Вместо этого в «Рассказе Сатампры Зейроса» фигурирует ужасающая черная жидкость, которая убивает одного из воров, забравшихся в храм Цаттогвы, и сильно калечит второго:

…Чаша была наполнена каким-то вязким, полужидким веществом непроницаемого цвета серы. Смесь быстро закипала, а центр ее разрастался будто бы под воздействием особенно мощных дрожжей. Мы с ужасом наблюдали за тем, как из жидкости вынырнула на все удлиняющейся шее неотесанная, аморфная голова с безжизненно выпученными глазами, которые смотрели на нас с первобытной злобой. Затем аналогичным образом взмыли сантиметр за сантиметром две руки – если те и можно было назвать руками. И мы убедились, что тварь та не была, как нам показалось сначала, погружена в жидкость. Сама жидкость породила отвратительные шею и голову, а теперь творила проклятые руки, которые тянулись к нам не клешнями или лапами, а походившими на щупальца отростками! (157)

Весьма эффектный и новаторский отрывок. Однако настолько ли уж он новаторский? У Лавкрафта мы находим нечто схожее в рассказе «Он» (1925), где примерно так же описываются останки древних индейцев:

…Дверь разлетелась в щепки, являя бесформенного колосса, материализующегося из напоминавшей чернила подвижной субстанции, с блестящими недоброжелательностью глазами. Вещество текло плотным потоком, словно ручьи нефти, взрывающие прогнившую перегородку, перевернуло на своем пути стул и наконец затекло под стол и устремилось через комнату к почерневшей голове, которая все еще разглядывала меня. Жидкость окутала эту голову, полностью поглотив ее. Уже в следующий миг вещество, не касаясь меня, начало отступать, унося свою скрывшуюся из вида ношу, и потекло прочь через тот же черный дверной проем и по невидимым ступеням, которые, как и прежде, проскрипели, только в обратном порядке (CF 1.515).

Но поразительно в первую очередь другое: даже если на Смита при составлении собственного рассказа произвел впечатление этот фрагмент, то и Лавкрафт испытал на себе влияние Смита при описании протошогготов в «Кургане» – а именно это произведение Лавкрафт писал, когда получил рукопись «Рассказа Сатампры Зейроса».

В рассказе «Дверь на Сатурн»[164] (Strange Tales, январь 1932; написан 25 июля 1930) впервые упоминается чародей Эйбон. В этом сюжете его называют «печально известным еретиком Эйбоном» (54), хотя здесь всего лишь проявляется точка зрения Морги, «верховного священника богини Йхундех» (54), который надеется каким-то образом изничтожить соперника. В этой истории Цаттогва обозначается – по неочевидным причинам – как Жотакква. Было бы понятно, если такой вариант записи использовался в другой цивилизации, которая была осведомлена о или преклонялась перед Цаттогвой. Однако сюжет вновь затрагивает Гиперборею, поэтому вариация на тему имени кажется необъяснимой. Возможно, мы должны исходить из того, что имя Цаттогва с течением времени было искажено. Здесь важно подчеркнуть, что божество чтили не описываемые Смитом обитатели Гипербореи, а некая неизвестная предшествующая раса существ. В любом случае нам сообщают, что Жотакква «прибыл на Землю в минувшие эпохи с планеты Сикранош (так в гиперборейском регионе Мху Тхулан именовали Сатурн), которая выступала лишь промежуточным пунктом в его путешествии из еще более отдаленных миров и систем» (57). Эйбону удается скрыться от своих преследователей на Сатурне. Как и «Рассказ Сатампры Зейроса», «Дверь на Сатурн» по тональности эксцентрична и сатирична, что сильно выделяет истории Смита на фоне от эрудированной размеренности Лавкрафта. В равной мере сюжет происходит в полуфантастическом мире, который представляет собой плод воображения Смита и контрастирует с дотошным топографическим реализмом Лавкрафта. Оба замечания – не попытка раскритиковать работу Смита, а демонстрация, что он и Лавкрафт руководствовались разными творческими ориентирами.

«Книга Эйбона» впервые упоминается в «Святом Азедараке»[165] (Weird Tales, ноябрь 1933; написан 19 мая 1931). Лавкрафт ознакомился с рукописью не позднее августа 1931 года (см. ES 353), за некоторое время до написания «Грез в ведьмовском доме» (февраль 1932), где он воспроизводит это название. История происходит в выдуманном средневековом французском регионе Аверуань. Есть косвенные отсылки к «Азатоту и Древним», а также «Йог-Сототу и Содагую [Цаттогве] – демонам, которые древнее мира» (3). По поводу «Книги Эйбона» отмечается, что она «включает древнейшие заклятия и тайные, позабытые человеком сведения о Йог-Сототе и Содагую» (4). Позже том называют «исконным руководством к магии» (5). Однако все эти элементы Мифов не играют никакой роли в сюжете, который вновь представляет собой сатиру, в этот раз – на тему религиозного благочестия. Брат Амброз желает обвинить Азедарака, епископа Ксимского, в занятиях черной магией, но под действием снадобья путешествует во времени вспять. Соблазнительная дама снабжает Амброза еще одним зельем, благодаря которому он снова путешествует во времени, но оказывается пережившим на 70 лет период собственной жизни. К тому моменту Азедарак объявлен святым.

Относительная непричастность к Мифам прослеживается и в «Безымянном отродье»[166] (Strange Tales, июнь 1932; написан с 12 ноября по 27 декабря 1931). В рассказ включен эпиграф из «Некрономикона» – один из наиболее эффектных фрагментов за авторством кого-то, помимо Лавкрафта («Множественны и многообразны мрачные ужасы Земли, изначально кишащие на ее пути» [7] и далее по тексту). Проблема заключается в том, что эта предельно космологическая по коннотациям цитата практически