помнил, кому и чем обязан, – я похлопываю по лацканам его костюма. – Мне бы не хотелось, чтобы о таком важном человеке, как ты, ходили всякие нехорошие слухи.

Он напрягается.

– Вы угрожаете государственному чиновнику, мисс Уэстерли?

– Просто пришла поболтать со старым другом, – отвечаю я, пожимая плечами.

– Ну, как бы ни была забавна эта беседа, – медленно произносит он, – сейчас неподходящее время. Через тридцать минут у меня заседание городского совета.

– Конечно-конечно, я не собираюсь тебе мешать, – я обхожу его и направляюсь к двери, стук моих каблуков по деревянному полу эхом отражается от бежевых стен. Схватившись за металлическую ручку, я поворачиваю ее, но, прежде чем уйти, оборачиваюсь напоследок к Оскару.

Он наблюдает за мной, засунув руки в карманы, лицо у него испуганное.

– Ты знаешь…жаль, что у нас нет времени протестировать этот стол, – вздыхаю я. – Пожалуй, я поинтересуюсь на этот счет у комиссара Бока.

Я подмигиваю, и вижу, как его ноздри раздуваются от гнева.

– Убирайся нахрен из моего кабинета.

Я разворачиваюсь и ухожу, смеясь, однако ощущение угрозы разливается по моим венам, словно дешевое вино.

Три часа спустя я снова сижу со своими растениями, вдыхаю землистые ароматы и пишу. Точнее нет, япытаюсь писать. Мне шесть дней не удавалось заставить себя взяться за ручку, с тех пор как я позволила Брейдену читать мне шепотом стихи, пока его умелый язык порхал по моему телу.

Слова – твое утешение.

Я снова и снова вожу ручкой взад-вперед, постукивая кончиком по костяшкам, а затем возвращаюсь к своему блокноту, выводя на бумаге волнующий ритм.

Интересно, Дороти он тоже шепчет стихи?

От этой мысли у меня внутри словно что-то обрывается, и я со стоном бросаю блокнот на пол. Закрыв глаза, я начинаю считать в обратном порядке, сосредоточившись на дыхании и пытаясь найти свою точку опоры. Но воспоминания о Брейдене и Дороти меня не отпускают. Интересно, как им там в Чикаго, весело?

Я чувствую себя… использованной. Жалкой. Слабой. Я должна была догадаться, что лучше не поддаваться этому порыву. Дело не только в этом – я постоянно уступаю, раз за разом, наслаждаясь тем, как он заставляет мое тело петь. Мне следовало прислушаться к своему внутреннему голосу, который с самого первого дня размахивал гигантским красным флагом и истошно вопил, предупреждая об опасности.

Но впервые после Нессы в мои мысли проник чей-то чужой голос, и я стала прислушиваться к нему, а не к себе. Он без особых усилий приучил меня довольствоваться минимумом, как собаку Павлова. Стоило ему оказаться рядом, и моя враждебность сменялась возбуждением – только потому, что он уделял мне хотя бы немного внимания.

И не важно, хорошо или отвратительно вел себя Брейден, по крайней мере, он менязамечал.

К тому же, пускай и с неохотой, но я должна признать, что лучшего любовника у меня еще не было.

Позволь мне быть твоим утешением в этом хаосе.

Чушь.

Вздохнув, я провожу пятерней по своим спутанным волосам, безжалостно их дергая в ожидании, что боль заставит мои мысли проясниться. Этот прием не срабатывает, и чем дольше я сижу в тишине, тем чаще прокручиваю в голове наши встречи с Брейденом, пытаясь найти хоть какую-то причину, помимо чистой физиологии, которая объяснила бы, почему меня к нему так тянет.

И когда я мысленно возвращаюсь в тот вечер, когда он рассказывал мне о своей матери, в моем мозгу словно вспыхивает яркая лампочка.

Вскакивая с пола, я чуть ли не бегом бросаюсь к телефону, хватаю трубку и набираю номер Коди. Он отвечает после третьего гудка.

– Не самое подходящее время для звонка, детка.

– Как умерла мама Брейдена? – выпаливаю я.

– Я… чья мать?

– Парня, которого я просила тебя пробить. Разве ты не говорил, что его мать умерла?

– Э-э-э… да. От рака. Когда ему было восемнадцать. Слушай, можно я тебе перезвоню?

Я бросаю трубку, ощущая, как в голове, а затем и по всему телу нарастает пульсирующая боль, которую сменяет гнев.

Чистая, неподдельная ярость.

Этот ублюдок солгал мне. Снова.

Глава 24

Николас

Я предполагал, что поручение «присматривать» за Дороти означает следить за ней во время мероприятия, но, очевидно, это не так. Мне приходится играть роль няньки, развлекая Дороти походами по ресторанам, в то время как другие ребята могут делать что угодно. Это выводит меня из себя, заставляя задуматься, почему я торчуздесь, а не с ними.

Дороти, со своей стороны, не кажется расстроенной из-за того, что ее не пригласили на встречу, что неудивительно, поскольку такая жизнь совершенно не для нее. Создается ощущение, что она хочет принимать участие в отцовском бизнесе, но не понимает, чем это чревато. Хотя, по ее словам, Фаррел посвящает ее во все свои секреты.

Однако я не уверен, что ее словам стоит доверять. Насколько мне известно, Фаррелл слишком заботлив, чтобы наделить ее настоящими полномочиями. Стоит показать своим врагам – даже тем, с кем ты заключаешь сделки, – что тебе кто-то важен, и они гарантированно используют это против тебя, как оружие.

Отношения – это слабость, а когда играешь в опасные игры, нужно быть «крепким орешком».

И вот мы с Доротиснова сидим в ресторане отеля и пьем вино, закусывая брускеттой. Это шикарное место, и хотя я знаю, что должен думать о том, как завоевать ее доверие – чтобы в дальнейшем ее было легче заставить сотрудничать, – во мне пульсирует острое желание, чтобы за столом сидела не она.

У нее шелковистые и гладкие волосы красивого каштанового цвета, и любой мужчина с готовностью отдал бы жизнь за возможность погрузить в них свои пальцы.

Но я бы предпочел видеть вместо них спутанные черные локоны Эвелины.

У Дороти большие и нежные глаза, безмятежные, словно спокойный пруд в солнечный день.

Но я жажду увидеть другие глаза, в которых бушует буря.

И когда она запрокидывает голову и смеется, я мысленно задаюсь вопросом, как бы звучал этот смех, срываясь с полных губ Эвелины.

– Это твой натуральный цвет волос? – спрашиваю я, изо всех сил стараясь вернуться мыслями к работе.

Дороти улыбается и проводит рукой по прядям.

– Да, а что?

– Просто любопытно, – пожимаю плечами я. – Твоя сестра красит волосы. Мне было интересно, не следуешь ли ты ее примеру.

Ее глаза слегка сужаются, но улыбка, наоборот, становится шире.

– Эвелина стала