мне во сне, будто в поисках тепла, но, по правде, сама его раздаёт. Сама согревает, заполняет пустоту, о которой я и не подозревал, пока она не появилась. Да только я в этом тепле никогда не нуждался. Я всегда подпитывался темной энергией, она работает иначе.

Чтобы не повторилось то, что случилось в наш первый раз, когда я потерял контроль, стал дозированно выпускать тёмные силы. Понемногу. Осторожно. Как лекарство, которое может спасти или убить, в зависимости от дозы. Я ожидал, что она будет сопротивляться, что свет в ней воспротивится тьме, но она откликнулась.

Стала ещё более чувственной. 

И кажется, я подсел на её реакцию. Как на сильнодействующее зелье, которое сначала пробуешь из любопытства, а потом не можешь остановиться. Она воспринимала всё острее, становилась более трепетной в моих руках. Каждое прикосновение отзывалось в ней дрожью, каждый шёпот — стоном, каждое движение — криком. Она горела подо мной…

А после вымотанная, с распухшими от поцелуев губами, со следами моих пальцев на бёдрах, как сильно я её сжимал, вся разнеженная и обессиленная, она засыпала на моей груди. Доверчиво. Беззащитно. Так, как не засыпала со мной ни одна женщина.

Пожалуй, теперь я понимаю деда. Того самого, который когда-то женился на светлой. Стало ясно, что его толкнуло на этот шаг и заставило пойти против природы, против законов рода, против здравого смысла.

Свет во тьме горит ярче. И греет сильнее. И манит неудержимо.

Этой ночью я разжёг настоящий пожар. Я мучил её — медленно, дразняще, не давая разрядки, заставляя выгибаться и просить. Давал — резко, глубоко, без промедления — и снова мучил. Снова давал. Снова мучил. И каждый раз, когда она думала, что это конец, я начинал заново — безжалостно, неутомимо, одержимо.

Мы оба были в этом огне. Горели и теряли себя, находя в чём-то новом.

Но не о том я думаю сейчас.

Сегодня я направляюсь в Совет, откуда меня с позором выгнали год назад, объявив изгнанником, лишив голоса, имени, права называться тем, кем я был. И вот я возвращаюсь. 

Стоит мне войти в главный холл, как всё замирает.

Шепотки стихают, шаги затихают, служащие застывают, случайные посетители отступают к стенам, будто боятся, что я могу их задеть. Все испуганно косятся в мою сторону, но смельчаков что-то сказать, остановить, потребовать объяснений нет. 

Я специально немного отпускаю тёмные эманации, чтобы страх и непонятное беспокойство пробирались под кожу, заставляли сердца биться чаще, а ладони потеть. Чтобы они знали — я вернулся. И не собираюсь быть тихим и покорным.

Поднимаюсь на верхний этаж, где уже началось собрание. Голоса доносятся из-за тяжёлых дверей, и я слышу Уоррена, его уверенный, властный тон, его любимые фразы про «законность» и «порядок». Я слушаю и усмехаюсь. Скоро он запоёт по-другому.

Без стука захожу.

Дверь распахивается и все головы поворачиваются в мою сторону. За круглым столом знакомые лица. И конечно же, Филипп Уоррен сидит во главе стола, в кресле, которое когда-то принадлежало его отцу.

— Простите за опоздание, — говорю с усмешкой, нагло проходя к круглому столу и опускаясь на своё старое место. Справа от председателя. Там, где я сидел всегда.

— Какого… — не сдерживается в выражениях лорд Этертон, толстый, красномордый старик, который всегда ненавидел тёмных.

Уоррен вскакивает, его лицо бледнеет, глаза сужаются, пальцы впиваются в край стола. Он переводит взгляд с меня на дверь, будто ждёт, что сейчас вбежит стража и вышвырнет меня вон. Но никто не входит. 

— Хотя… — он берёт себя в руки. Я вижу, как он справляется с гневом, как его лицо разглаживается, как он снова надевает маску спокойствия. Я готовлюсь увидеть его перекошенную физиономию, когда поймёт, что я для него подготовил, — Видимо, ты пришёл наконец чистосердечно сдаться. Похвально. Совет ценит такие жесты.

— Да, — киваю, не отводя взгляда, — С чистым сердцем объявляю о своём возвращении в Совет.

Тишина. Даже Уоррен замирает, не зная, что ответить.

— Напомнить тебе, тёмный, твоё место? — наконец выдавливает он, и его голос дрожит от едва сдерживаемой ярости,— Ты изгнан за применение запретной магии. Ты обвиняешься в убийстве. И мы скоро докажем это. Ты здесь не имеешь права находиться.

— Что ж, — откидываюсь на спинку стула, — Буду ждать с нетерпением. И как изгнали, так и вернёте на законных основаниях. У меня есть кое-что, что вас заставит пересмотреть своё мнение.

Я кладу бумаги на стол.

— Что это? — отмирает лорд Арвуд, первым решаясь нарушить молчание.

— Моё право находиться здесь.

— У тебя его нет, — продолжает Уоррен, но его голос уже не так уверен.

— Пока да, — я киваю, и моя усмешка становится шире, — Но эту неделю я здесь буду как представитель своей жены. Нужно же приглядывать за вами, чтобы вы не натворили чего-то непоправимого. 

Я единственный здесь тёмный, а руки по локоть в грязи у большинства присутствующих. 

— Что за чушь? — Уоррен хватает доверенность, пробегает глазами по строкам, — Кто за тебя выйдет замуж в здравом уме? Кто согласится связать свою судьбу с изгнанником?

И вот оно. Его лицо меняется. Превосходство исчезает, гримаса каменеет, глаза расширяются. Он узнаёт имя. Он понимает.

— Бред… — шепчет, и бумаги дрожат в его руках, — Это невозможно.

— Вот копия свидетельства заключения брачного союза, — кладу на стол ещё одну бумагу, наслаждаясь произведённым эффектом, — Можете проверить. Всё законно. Всё по правилам. Подписи, печати, свидетели.

— Здесь все свидетели тёмные… — выдавливает Уоррен, всё ещё не веря своим глазам.

— Как и положено согласно тёмной церемонии.

— Ты заставил её, — голос Уоррена становится почти шипящим, — Вот почему она сбежала… Ты чем-то угрожал ей, да? Шантажировал? Поэтому она исчезла из города?

— Ну как можно… — смотрю на него, говоря с притворным удивлением, — Кассия Райвуд, — произношу это имя громко, специально для всех присутствующих, утоляя распалённое любопытство, которое уже заставило их перешёптываться и переглядываться, — Кассия по доброй воле вышла за меня замуж. Легла в мою постель. И получила там гамму наслаждения, о которой с тобой даже мечтать не